Таким образом, мы теперь знаем следующие факты: поселяне в Ломбардии не понимали, что австрийцы поддерживали невыгодные для них поземельные отношения и, обременяя землевладельцев налогами, служили истинными виновниками их бедности; но они жили бедно, будучи в совершенной зависимости от землевладельцев, и если желали перемен, то не в правительстве, а в своих поземельных отношениях. Сардинское правительство ничего не сделало и по этому вопросу. Итак, поселяне, не понимавшие, что должны винить за свою бедность австрийцев, не получили причин быть расположенными к сардинцам больше, нежели к австрийцам. Высшие классы и горожане, чувствовавшие австрийское угнетение, не получили облегчений от Сардинии; поселяне, не имевшие ненависти к австрийцам; оставлены в [таком положении, что Австрия, в случае надобности, может повторить в Ломбардии ту проделку, какую сделала в 1846 году в Галиции: если она захочет возвратить себе обладание Ломбардиею и страшно наказать высшие классы и горожан за нелюбовь к себе, ей стоит только обещать реформы в поземельных отношениях ломбардским поселянам, и они восстанут для страшного истребления землевладельцев, как было в Галиции]8.
Теперь читатель видит, почему мы, сказав в начале статьи, что в каждой западно-европейской нации существуют две основы разделения на партии -- материальные отношения и политические потребности, говорили потом только о трех партиях, возникающих из разногласия в политических стремлениях, не упоминая о четвертом отделе, состоящем из массы народа, которая равнодушна к понятиям реакции, модерантизма и политического революционерства и носит в себе только недовольство чисто материальными отношениями известного порядка вещей. Эта темная, почти немая, почти мертвая в обыкновенные времена масса не играет роли в нынешних итальянских событиях, как не играет и в большей части других политических дел Западной Европы. Глухие, немые стремления этой массы так непохожи на исторические стремления друзей реформы в образованных сословиях, что модерантисты никогда и даже революционеры очень редко отваживаются прямо опираться на удовлетворение этим стремлениям, и масса, не находя в их программах соответствия с своими мыслями, остается обыкновенно равнодушна к реформаторам; мало того, она даже обыкновенно имеет расположение проникаться нелюбовью к ним, досадою на них за то, что в общественной тишине, доставляющей ежедневное скудное пропитание массе, реформаторские партии производят нарушение для целей, не кажущихся достаточно благотворными для массы. Уж если не будет аграрных законов и перемены в отношениях труда к капиталу, думает масса, то лучше пусть продолжаются хотя спокойствие, застой, дающий мне хотя какое-нибудь пропитание. Зачем мне оставаться без работы, чтобы получить вещи, которыми не улучшится мое положение, и не получить реформ, выгоды которых для меня были бы ощутительны? Да, читатель, в этом факте истинное объяснение всего хода событий новой истории в Западной Европе. Громадная сила, которая принадлежит массе, сила непреоборимая, оставляется без участия в стремлении к реформам, потому что реформаторские партии, -- не только модерантисты, но и большая часть революционеров,-- не отваживаются открыто внести в свои программы тех преобразований, которые нужны массе,--обыкновенно эти партии даже не знают о существовании таких стремлений в массе или, по крайней мере, не понимают, что одни они, одни перевороты в материальных отношениях по владению землею, по зависимости труда от капитала драгоценны для массы. И масса остается] равнодушна к реформаторам, не видит в их деле своего дела, масса даже предается в руки реакционеров, которые, по крайней мере, обещаются охранять внешний порядок, дающий массе насущный скудный хлеб ежедневным трудом...9
Так было и в Италии. Сардиния, Ломбардия, Венеция, Тоскана, Парма и Модена, легатства -- эти земли вместе имеют более 15 миллионов населения; какая армия в состоянии бороться против 15 миллионов людей? Пошлите против них хотя миллион солдат, и тысячи человек из этого миллиона не возвратятся на родину, [все будут сокрушены силою народного ополчения, растают перед гневом народа, "как воск тает перед лицом огня".] Но где же в Италии было участие массы? Действовали образованные сословия да некоторые классы горожан, то есть горсть людей, только сотни тысяч, а остальные четырнадцать с половиною миллионов, покинутые без внимания к их потребностям предводителями движения, равнодушно смотрели на это движение к целям, не затрогивавших бедных потребностей бедной массы -- их поселян и городских простолюдинов, и говорили: "пусть разделываются между собою, как знают, это не наше дело: о нас никто не заботится, нам никто не желает пользы, -- что же нам-то хлопотать о них?" [Итак, оставалась горсть образованных людей, не позаботившихся поставить за собою массу народа против сотен тысяч штыков -- чего тут ждать для этих образованных людей и их стремлений? Они должны погибнуть, они сами себя обрекли на темницы, на изгнание, на ссылку, плаху и виселицу, став против страшной физической силы армий без опоры на еще более страшную силу массы. Разумеется, мы говорим собственно только об итальянском вопросе и более ни о чем; потому мы можем сделать вывод очень простой и короткий: итальянские люди, желающие реформ и свободы, знайте, что достигнуть ваших целей, победить реакцию и обскурантизм вы можете, только усвоив себе стремления массы ваших бедных темных соотечественников поселян и городских простолюдинов. Или примите в ваши программы аграрные перевороты, или вперед знайте, что вы обречены на погибель от реакции.]
Да, -- это мы видим теперь, -- страшная судьба ждет патриотов Италии. Каковы бы ни были правительства, ими низвергнутые, прежние гонения будут ничтожны перед мщением, которому подвергнутся образованные классы от реставрации. Тоскана, Парма, Модена долго будут доставлять газетам материалы для пошлых, глупых филиппик против жестокостей реакции, как будто бы реакция может обходиться без крутых [мстительных] средств!.. [и как будто не содействовали воскрешению реакции все они, кричащие люди, когда одобряли намерение произвесть освобождение Италии иначе, как силою самой массы итальянского населения, когда забывали о ее желаниях, о средствах заинтересовать ее в национальном деле, когда ободряли горсть образованных стать в своем слабом одиночестве против бесчисленных штыков Австрии и искать защиты против них не в своем народе, а в союзе с иноземною реакциею. Казни, ссылки, пытки, тюрьмы -- в этих словах будет история всей Италии в ближайшие месяцы. Что будет в ней] делаться восстановленными правительствами, можем мы знать по примеру, который дало папское правительство в Перуджии.
Мы не возьмем на себя обязанности рассказывать перуджианское дело, происходившее перед сольферинскою битвою; ограничимся выпискою из газеты, которую никто не заподозрит в преувеличении фактов с неблагонамеренною целью, и переводом письма, присланного в Times американцем, который сам был очевидцем подвигов торжествующей реакции. Вот это письмо, из которого Европа впервые узнала о том, как восстановлен был порядок в Перуджии, увлекшейся нечестивыми либеральными наклонностями:
"Флоренция, 25 июня.
"Считаю обязанностью очевидца известить вас о свирепостях, совершенных папским правительством в Перуджии 20 (8) числа нынешнего месяца (июня), когда швейцарские войска после форсированного марша успели вступить в этот город, одолев храброе сопротивление жителей, которые в предыдущий вторник (14--2 июня) мирно, но твердо и единодушно восстали против легата и принудили его с немногочисленными папскими солдатами, бывшими в Перуджии, оставить их город.
"Во всю эту неделю были слухи, что правительство послало из Рима два полка; но телеграф молчал. Горожане составили из себя национальную гвардию, собрали оружие и загородили [баррикадами] ворота св. Петра, находящиеся в конце той улицы, где стоит Hôtel de France, в котором жил я с моим семейством.
"Нас уверяли, что мы будем за несколько часов предупреждены о приближении войск; но они шли день и ночь проселочными дорогами, не проходя ни через один город, стоящий на обыкновенной дороге, так что совершенно неожиданно явились под стенами города и перелезли через них.
"Они требовали покорности, но горожане, страдавшие от несправедливости [и тиранства], о которых вы так часто и хорошо говорили Европе, отвечали с твердостью, какую давала им великая надежда, что их груди будут [вторыми баррикадами] против войск.