"Должно сознаться притом, что император Наполеон не без глубокого сочувствия увидел, как откровенно и решительно император Франц-Иосиф отказался, в интересах европейского мира и из желания восстановить добрые сношения с Францией, не только от одной из лучших своих провинций, но и от опасной, быть может, но во всяком случае не лишенной славы политики, обеспечивавшей за Австрией владычество в Италии".
Итак, прекращение австрийского преобладания в Италии представлялось императору французов не следствием необходимости, не неизбежным результатом поражений, которым подверглись австрийские армии, не целью войны, а просто следствием великодушной уступчивости австрийского императора. Действительно, по эгому и предшествующим параграфам, условия Вил-лафранкского договора являются не как неминуемые последствия исторических фактов, а просто как результаты дружелюбного расположения австрийского и французского императоров, которые из любезности друг к другу соглашаются на взаимные приятные одолжения: "Вам было бы приятно, чтобы я согласился на восстановление великого герцога Моденского", -- говорит Наполеон III Францу-Иосифу: -- "извольте, для вас я готов сделать это".-- "Вам было бы приятно передать Ломбардию королю сардинскому", -- говорит Франц-Иосиф Наполеону III: -- "извольте, для вас я готов на эту уступку; для вас я готов также заменить прежнюю австрийскую политику в Италии новою политикою доброжелательства".
"Действительно, если б трактат был в точности исполнен, то Австрия переставала быть для полуострова враждебной и страшной державой, противодействующей всем народным стремлениям от Пармы до Рима и от Флоренции до Неаполя, а делалась, напротив того, державой дружественной, ибо сна добровольно соглашалась не быть более германским государством по сю сторону Альпийских гор и самой развивать итальянскую народность до берегов Адриатического моря".
Итак, Италия не должна была после Виллафранкского трактата опасаться австрийского могущества -- австрийцы в Италии обещались быть итальянцами; они хотели покровительствовать упрочению итальянской независимости. Условия Виллафранкского трактата совершенно изменяли натуру австрийцев, нужно было только исполниться этим условиям, и Италия имела бы в австрийцах самых полезных друзей и покровителей всем своим стремлениям.
"Судя по всему вышеизложенному, нетрудно понять, что если б после мира Италия была вверена людям, более занятым будущностью общей отчизны, чем мелочными частными успехами, то целью их усилий было бы развивать, а не преграждать последствия Виллафранкского трактата. Действительно, самым простым и патриотическим образом действий было бы сказать Австрии: вы желаете возвращения эрцгерцогов? Хорошо; но в таком случае исполните добросовестно обещания ваши относительно Венецианской области: пусть она приобретет собственную жизнь, приобретет итальянское управление и итальянскую армию; одним словом, пусть австрийский император будет по сю сторону Альпийских гор только великим герцогом венецианским, как нидерландский король есть для Германии не что иное, как великий герцог люксембургский.
"Быть может даже, открытыми и дружественными переговорами удалось бы склонить императора австрийского принять комбинации, более сообразные с желаниями, какие выразили герцогства Моденское и Пармское.
"После всего случившегося император Наполеон должен был рассчитывать на здравомыслие и патриотизм Италии и думать, что она поймет побудительную причину его политики, выражающейся в следующих словах: "вместо того, чтобы рисковать европейской войной, а следовательно, и независимостью страны своей, вместо того, чтобы издержать еще 300 миллионов и пролить кровь 50.000 солдат своих, император Наполеон принял мир, который в первый раз в течение велоа утверждает народность полуострова. Пьемонт, служащий в особенности представителем итальянского дела, получил значительное увеличение своего могущества, а если устроится итальянская конфедерация, то он будет играть в ней главную роль. Но все эти выгоды сопряжены с одним условием -- возвратом в свои владения прежних владетельных домов".
Итак, итальянцы вообще виновны перед императором французов в неблагодарности. Италия, не оценившая по достоинству условий Виллафранкского мира, вообще показала недостаток "здравомыслия и патриотизма", а люди, действовавшие в центральных областях ее, в особенности обнаружили, что "мелочные частные успехи" для них дороже, нежели "будущность общей отчизны". Итальянцы неблагодарны, неблагоразумны, непатриотичны и не хотят успехов делу единства и независимости своей родины.
"Этот язык, мы еще надеемся, будет понят здравомыслящей частью нации, ибо иначе что случится? Французское правительство объявило уже, что эрцгерцоги не будут возвращены в свои владения иностранной силой; но так как одна часть условий Виллафранкского мира не будет исполнена, то император австрийский найдет себя освобожденным от всех обязательств, принятых им в отношении к Венецианской области Тревожимый враждебными демонстрациями на правом берегу р. По, он останется в военном положении на левом, и вместо политики примирения и мира возродится политика недоверия и вражды, которая причинит новые волнения и новые бедствия".
Откровенные указания этого параграфа также не требуют длинных комментариев. Если тосканцы, моденцы и т. д. не восстановят добровольно своих правительств, они должны считаться губителями Венеции, которой император австрийский отмстит за их упрямство. Этого мало: он соберет против них свои войска и начнет войну с ними. Франция объявила, что низвергнутые правительства не будут восстановлены иностранной силой, но она давала это обещание в предположении, что условия Виллафранкского мира будут исполнены жителями Центральной Италии (т. е. что они добровольно восстановят свои прежние правительства); а если они не исполнят их, то император австрийский, конечно, будет волен искать предлогов к войне против упрямцев.