"Повидимому, много надеются на европейский конгресс; мы сами горячо желаем его, но сильно сомневаемся в том, чтобы конгресс добился лучших для Италии условий Конгресс потребует только того, что справедливо; а справедливо ли было бы требовать от великой державы важных уступок, не предлагая ей взамен того правомерных вознаграждений? Единственным средством была бы война; но да поймет это Италия, есть в Европе только одна держава, готовая вести войну за идею, -- это Франция, ж Франция свое дело уже исполнила".
Итак, ясно: Европа не может требовать от Австрии для Италии условий лучше тех, какие даны Виллафранкским миром, потому что это было бы несправедливо. Европа не может требовать, чтобы Австрия отступилась от своих требований, потому что эти требования справедливы, и если Австрия начнет с непокорной Италией войну, Италия не должна ожидать себе защиты от Франции.
Мы привели всю эту статью вполне, потому что каждому человеку со вкусом она должна очень понравиться откровенностью, с какой излагается в ней политика императора французов относительно Италии Франция, по словам этого объяснения, сделала для Италии все, что могла; условия Виллафранкского мира были совершенно сообразны с программою, обещавшей "освободить Италию от Альп до Адриатического моря", и были чрезвычайно выгодны для Италии. Австрия становилась истинною доброжелательницею Италии, покровительницею независимости ее. Итальянцы обнаружили недостаток понятливости и патриотизма, оставшись недовольны прекрасным Виллафранкским договором, и заслуживают названия неблагодарных людей. Сверх того, жители Центральной Италии провинились в измене своим собратам, венецианцам, не захотев им добра, своим эгоистическим упрямством лишив их благодеяний, какими готов был осыпать ил австрийский император. Австрийский император в справедливом гневе на упрямство неблагодарных тосканцев, моденцев и пармезанцев должен будет наказать за их непокорство Венецию отнятием у нее своего милостивого расположения, а всю Италию смирить вооруженною рукою, и Франция, обиженная неблагодарностью итальянцев, признающая законность требований Австрии, не будет останавливать ее справедливого мщения.
Зacлуживaя величайшей похвалы за свою откровенность, статья "Монитёра" для нас вдвойне приятна тем, что вполне подтверждает наши прежние понятия о характере политики императора Наполеона III относительно Италии.
Что же теперь будет с Центральною Италиею? Ее судьба зависит от степени энергии, которую выкажет она. С самого начала войны мы старались доказать, что Италия не должна для осуществления своих желаний рассчитывать ни на чьи силы, кроме своих собственных. Теперь, как видим, сам император французов подтверждает справедливость этого нашего взгляда, подвергавшегося столь многим порицаниям со стороны людей, которые принимали свои собственные желания и мечты за его. намерения. Да, Италия должна рассчитывать только сама на себя и ни на кого больше. Посмотрим же, что сделали для осуществления своих желаний те области Италии, которые теперь пользуются самостоятельностью и на которых потому лежит ответственность за судьбу национальных стремлений.
Вопрос идет теперь, как мы знаем, ближайшим образом об участи Центральной Италии; потому и посмотрим сначала, что сделала она для приобретения и охранения желанной независимости.
В прошедший раз мы изложили первые действия временных правительств Центральной Италии после получения известий о Виллафранкском мире. Они объявили, что восстановление прежних правительств несогласно с желаниями тосканского, пармского, моденского и романского населения, которое хочет присоединения к Пьемонту, и в каждой из четырех областей были немедленно назначены выборы для составления национального собрания, которое дало бы законное выражение общему желанию. Выборы повсюду произведены были самым спокойным, достойным образом; депутатами повсюду были избраны самые почтенные люди; знатнейшие и богатейшие аристократы повсюду явились предводителями народа в выражении национального желания, и, например, в Тоскане целую половину всего числа депутатов составляли лица из титулованного дворянства. Поочередно открылись национальные собрания в Тоскане, Модене, Романье и Парме, и ход дел повсюду был совершенно одинаков1: тотчас же по открытии совещаний кто-нибудь из самых знаменитых и уважаемых людей делал предложение о том, чтобы объявить низвергнутую династию низложенной волею нации; когда президент собрания спрашивал, кто поддерживает это предложение, вставали все члены собрания; прения о предложении не бывали продолжительны, -- они кончались в одно заседание, и когда сосчитывались голоса, подаваемые посредством баллотировки, оказывалось, что предложение принято единодушно, всеми без исключения присутствующими членами: ни одного голоса не оказывалось противного общему национальному желанию. Потом делалось другое предложение: объявив низложенным прежнее правительство, область выражает желание присоединиться к Пьемонту, -- и опять ход дела был прежний, и опять предложение принималось всеми депутатами единодушно, и после того национальному собранию оставалось только назначить членов депутации, которая должна явиться к "славному представителю идеи национального единства и независимости, Виктору-Эммануилу" и объявить ему, что страна, приславшая эту депутацию, хочет составить часть государства, признающего его своим государем.
Само собою разумеется, что все акты этой драмы -- и выборы депутатов в национальное собрание, и открытие заседании собрания, и решение собрания о низложении прежней династии, и решение его о присоединении к Пьемонту, и отправление депутации в Турин для сообщения Виктору-Эммануилу об этом решении -- каждая из этих сцен происходила среди восторженного ликования всей массы того народа, который имел физическую возможность окружить своих депутатов, столь верно выполнивших его волю. Мы не рассказываем подробно ни этих сцен, ни совещаний национальных собраний, потому что при всей своей возвышенности эти эпизоды не имеют важного исторического значения. Либеральные газеты очень толкуют о них, как о бесспорных доказательствах сильного стремления итальянцев к национальному единству; но, по нашему мнению, существование такого простого, такого естественного чувства никогда не должно было подлежать сомнению, и те публицисты, которые нуждались в свидетельстве последних событий, чтобы уверовать в национальное чувство итальянцев, выказывали только свою крайнюю непроницательность своей прежней полемикой против людей, давно говоривших, что Италия готова забыть все прежние областные свои подразделения при первой возможности к соединению в одно государство. Если уже нужны доказательства на то, что какой-нибудь народ хочет быть одним целым, хочет избавиться от разрозненности, в которую повергло его иностранное насилие, то итальянцы представили эти доказательства еще в 1848 г., когда не только Центральная Италия, но и отдаленнейшие провинции Неаполитанского королевства волновались для вспоможения ломбардцам в борьбе с австрийцами. Непредвиденное, новое в решениях народа Центральной Италии о присоединении своем к Пьемонту только разве то впечатление, какое производят эти решения на так называемых умеренных либералов Европы: эти бедные люди не замечают, что Центральная Италия нынешним выражением своих желаний снова подтверждает теорию Маццини о том, что Италия хочет не просто свободы, а понимает не возможность свободы без основания одного могущественного национального государства, и что все итальянские области готовы пожертвовать своей самостоятельностью для основания такого государства. Нам кажется забавно, что публицисты, объявлявшие идеи Маццини безумными и гибельными, теперь восхищаются фактами, соответствующими теории Маццини и опровергающими мнение его противников о недостатке в итальянцах стремления к соединению в одно государство.
Итак, мы находим, что решения национальных собраний Центральной Италии не представляют решительно ничего нового в истории чувства итальянского единства. Не имея значения теоретической новизны, они еще меньше имеют практического значения. Что итальянцы хотят национального единства, это мы знали и без национальных собраний Тосканы, Романьи и т. д.; а будет ли их желание исполнено, по крайней мере, по отношению к Центральной Италии, или попрежнему останется только неосуществленным желанием, это зависит вовсе не от того, выражено ли национальное желание итальянцев и хорошим ли, законным ли, почетным ли образом выражено, -- осуществление всех подобных вещей зависит от элементов совершенно иного рода. Нужна сила, которая могла бы привести в исполнение решения национальных собраний Центральной Италии, могла бы отстоять выраженное ими стремление против насилия могущественной державы, которую только физическая сила может остановить от низвержения всех временных правительств и национальных собраний Центральной Италии и от введения прежнего порядка вещей в этих областях. На какую же силу может рассчитывать Центральная Италия для осуществления своего национального стремления з противность желанию Австрии?
До последнего времени люди, руководящие итальянским движением, питают или, по крайней мере, высказывают уверенность, что Франция благоприятствует их желанию и не допустит Австрию совершить восстановление прежних правительств вооруженной рукой. Даже статья "Монитора", переведенная нами, не заставила их отказаться от надежды на покровительство Франции. В самой Франции, в Германии, в Англии, повсюду объяснение "Монитёра" было понято в прямом и ясном своем смысле> император французов называет итальянцев неблагодарными, говорит, что избавлен их неблагодарностью от всяких обязанностей относительно Италии и не будет защищать ее против австрийцев. Итальянцам было угодно перетолковывать это положительное и очень ясное объявление в смысле, совершенно противном: они вздумали уверять себя, будто асе содержание статьи "Монитёра" состоит в том, что Франция не допустит вооруженного вмешательства Австрии в итальянские дела. Каким образом они отыскали в "Монитёре" такое уверение, остается их тайной, и такое странное открытие окажется еще изумительнее, если мы припомним многочисленные факты, которыми обнаруживались истинные отношения Франции к Италии со времени Виллафранкского мира.