В прошедшем месяце мы уже говорили о посольстве графа Резе, который был отправлен императором французов в Пьемонт, в Тоскану и т. д. убеждать непокорных жителей Центральной Италии подчиниться определению Виллафранкского договора о восстановлении прежних их правительств. Мы знаем, что его посольство не имело успеха. Тогда император французов отправил в Италию другого чрезвычайного посланника, графа Понятовского, который, подобно Резе, старался запугать итальянцев страхом австрийского вторжения и уверениями, что Наполеон III не найдет возможности в таком случае подать помощи итальянцам. Выставляя безрассудство мысли о сопротивлении австрийцам, опирающимся на одобрение Франции. Резе и Понятовский старались, с другой стороны, доказать итальянцам, что восстановление изгнанных династий не повлечет за собою никаких дурных последствий, не будет сопровождаться никакой реакцией, что, напротив того, возвращаемые владетели будут отличаться чрезвычайным либерализмом и самой усердною преданностью к развитию итальянской национальности, введут в свои владения самые свободные учреждения и т. д. Красноречие посланников доходило до того, что они выставляли даже недостатки рекомендуемых ими герцогов верными ручательствами за то, что подданные их будут пользоваться чуть не республиканскою свободою. Так, например, тосканцам говорили, что для них вовсе не будет опасен Фердинанд IV, которому передал свои права бывший великий герцог Леопольд, отец его, отказавшийся от престола: молодой великий герцог, по словам Резе и Понятовского, думает только о пирушках, красавицах, картах и вовсе незнаком и не хочет знакомиться с государственными делами; таким образом, продолжали французские агенты, при нем Тоскана станет пользоваться совершенною свободою: занятый своими веселостями, он вовсе не станет вмешиваться в управление.
Посольство графов Резе и Понятовского показывает, как добросовестно старался император французов о выполнении той статьи Виллафранкского мира, по которой согласился на восстановление эрцгерцогов. Не менее ясным свидетельством уверенности австрийцев в добром его расположении служили цюрихские конференции, столь знаменательно завершившиеся поездкой князя Меттерниха (сын покойного всемогущего министра) для личного соглашения с Наполеоном III.
Надобно начать с того, что самое возникновение цюрихских конференций было следствием доброжелательной готовности императора французов делать все возможное в угоду австрийцам;. Читатель знает, что в Виллафранке был заключен не окончательный, подробный трактат, а только предварительный мирный договор, ограничивавшийся лишь самыми общими определениями основных условий мира. Притом и этот предварительный трактат был подписан только Австриею и Франциею: Сардиния не подписывала его, оставаясь только в перемирии с австрийцами. Для заключения окончательного мирного трактата, в котором участвовала бы и Сардиния, необходимы были новые переговоры; они могли происходить в форме конференций исключительно только между тремя державами, воевавшими между собой; не можно было также составить конгресс, в котором участвовали бы все европейские державы.
Повидимому, естественнее всего было бы выбрать форму общего европейского конгресса. Виллафранкский мир, передавая Ломбардию от Австрии Пьемонту, изменял одно из главных постановлений Венского конгресса, потому дипломатический обычай требовал, чтобы на совещание об этой уступке были приглашены все державы, участвовавшие в составлении Венского трактата. Кроме этой формальной причины, была и существенная надобность в приглашении всех первостепенных европейских держав к участию в переговорах: перемена столь важная, как переход большой и богатой области от одной державы к другой, при нынешнем состоянии европейской дипломатики нуждается в согласии всех держав, имеющих сильное влияние на дела нашей части света. Но Австрия не хотела европейского конгресса: отчасти потому, что опасалась от него некоторых изменений в условиях Виллафранкского мира в невыгодном для нее смысле, отчасти потому, что вовсе не хотела упрочения этих условий, каковы бы ни были они, ручательством всех европейских держав. Действительно, Наполеон III говорил совершенную истину, объявляя, что дал императору австрийскому мир на условиях более выгодных для Австрии, чем те условия, какие предлагались державами, готовившимися принять на себя посредничество между Австриею и Франциею. Надобно было ожидать, что и на конгрессе некоторые державы будут менее, нежели Франция, благоприятствовать сохранению австрийского могущества в Италии. Об Англии положительно было известно, что она будет стараться изменить виллафранкские условия так, чтобы независимость Италии была быть сколько-нибудь ограждена. Натурально, что австрийцы уже по одной этой причине опасались конгресса. Еще важнее была другая причина, по которой они отклоняли его. Если уступка ломбардских земель Пьемонту будет утверждена согласием всех европейских держав, Австрия восстановит против себя все эти державы, когда вздумает возвратить себе Ломбардию; а она почти открыто признается, что имеет эту цель и хочет воспользоваться первым случаем для отнятия у Пьемонта приобретенной им области; потому для нее очень полезно устроить дело так, чтобы переход Ломбардии к Пьемонту был утвержден согласием только одной Франции: тогда и для оправдания своих будущих попыток завоевать Ломбардию Австрия нуждалась бы в согласии на то одной только Франции, имела бы право отвечать на протест каждой иной державы против такой попытки: "вам какое дело? вы не участвовали в сделках которыми определено положение Ломбардии, стало быть, не следует вам заниматься и переменами в этом положении".
Само собой разумеется, что эти невыгоды конгресса для Австрии не более как невыгоды чисто формальные, значительные только с дипломатической точки зрения, но не могущие иметь никакого действительного значения. Читатель очень хорошо должен знать из истории, что условия мира зависят от воли победителя, и никакая держава не может произвесть в них чувствительных изменений, если не возьмется сама за оружие,-- стало быть, и европейский конгресс не мог бы сделать ничего важного в пользу Италии. Читатель также очень хорошо должен знать, что дипломатические гарантии всегда оказываются или совершенно излишними, или совершенно недействительными: если какая-нибудь могущественная держава во время нарушения условий, данных слабому государству сильным, найдет выгоду вступиться за права слабого, она вступится за них, хотя бы вовсе не гарантировала их; а если не будет находить в том выгоды для себя, то нимало не заступится, хотя бы они гарантированы ею самым положительным образом, потому что всегда найдется благовидный предлог уклониться от невыгодных обязанностей. Но должно помнить, что после Виллафранкского мира отношения Италии, Австрии и Франции получили дипломатический характер; а в дипломатическом смысле, как мы видели, невыгоды европейского конгресса для Австрии представлялись очень значительными.
Но выгоды Пьемонта и Италии противоположны выгодам Австрии; потому, натуральным образом, Пьемонт желал европейского конгресса. Итак, с одной стороны -- было желание Пьемонта и всей Италии, дипломатический обычай и отчасти даже действительная потребность по правилам международных европейских отношений, с другой -- нежелание Австрии. Сардиния, дипломатический обычай и европейское право требовали созвания конгресса для окончательного решения судьбы Италии; для Австрии приятно было решить дело, так сказать, домашним образом, без участия посторонних держав, частными конференциями между тремя примиряющимися державами.
Таков был смысл вопроса о конгрессе или конференциях, поднятого тотчас по заключении виллафранкских условий. Как и все события с самого начала приготовлений к войне, -- это дело зависело от воли императора французов: если бы он не захотел уступить желанию Австрии, Австрия была бы в необходимости согласиться на конгресс, потому что иначе она явилась бы сама виновницею разрыва виллафранкских условий, а каждый, следивший за ходом войны и дипломатических отношений, знает, что она никак не могла решиться на такое неблаговидное безрассудство.
Поставленный решителем спора между Сардиниею -- представительницею Италии -- и Австриею, император французов почел удобнейшим для себя оказать истинно дружеское покровительство желанию Австрии, и открылись конференции в Цюрихе.
Если самое открытие конференций было выражением доброжелательства императора французов к Австрии, то еще яснее обнаружилось это отношение формою конференций и ходом совещаний на них.
Читатель знает, каким обидным для Пьемонта образом Австрия вела дело о перемирии и об уступке Ломбардии. Она не хотела удостоивать Сардинию чести прямых сношений с нею и уступила Ломбардию не ей, а императору французов, который уже лично от себя передал эту область Виктору-Эммануилу. Той же самой системы презрения держалась Австрия и на цюрихских конференциях. Переговоры происходили не прямо между уполномоченными всех трех держав: австрийские уполномоченные сообщали свои мысли французским, и уже французские передавали требования сардинцам, потом сообщали мысли сардинских уполномоченных австрийским. Не только не хотели австрийцы сноситься прямо с сардинцами, но и вообще уклонялись от ведения дела на конференциях, как будто находили унизительным для себя определять свои отношения к Италии в таких совещаниях, на которых получили право присутствовать, как равные с ними, уполномоченные Пьемонта: австрийское неудовольствие не смягчалось даже тем, что это формальное право было, как мы сейчас говорили, уничтожено введением отдельных совещаний между Австриею и Франциею. Заседания конференции беспрестанно прерывались на несколько дней, в течение которых австрийцы вели переговоры в Сен-Клу, в Париже или Сен-Совёре непосредственно с императором французов, и Цюрихская конференция должна была только принимать результаты, полученные австрийцами посредством совещаний, из которых уже совершенно исключена была Сардиния. Такая очевидная снисходительность императора французов к желаниям Австрии, разумеется, производила в австрийцах чрезвычайную требовательность: Австрия хотела, чтобы Сардиния во всех мельчайших подробностях отказывалась от своих интересов, прав и притязаний, а сама не отступала ни в чем ни от одной из своих претензий Таким образом, цюрихские конференции оказались еще более бессильными, чем можно было ожидать Результаты цюрихских совещаний, разумеется, сохраняются под строжайшим дипломатическим секретом, и хранить этот секрет тем легче, что, собственно говоря, нечему из него и обнаруживаться: несмотря на все заботы уполномоченных показать вид, будто они совершают важные дела, для всей Европы очевидно, что они не могут ничего сделать по чрезвычайной требовательности Австрии.