До какой степени доходила на цюрихских конференциях эта требовательность, можно судить по одному, чисто формальному предмету раздоров Австрийские уполномоченные вздумали спросить, какой титул намерен принять Виктор-Эммануил теперь, по приобретении Ломбардии? Сардинцы отвечали, что он думает назвать свою державу "королевством Верхней Италии". Австрийцы объявили, что не согласятся на такой опасный титул и что держава Виктора-Эммануила должна довольствоваться именем "королевства Сардинского и Ломбардского". Из этого возникли бесконечные споры; чем кончились они, мы, признаемся, не полюбопытствовали узнать; но читатель может судить, какова была неуступчивость Австрии во всех существенных вопросах, если она ухитрилась поднять спор по делу, не имеющему ровно никакого действительного значения.
Теперь обнаружилось, что цюрихские конференции не могут ничего порешить и что для окончания дела надобно прибегнуть к каким-нибудь другим средствам. С новою силою возникло требование конгресса со стороны Сардинии; но Австрия попрежнему не хочет его, и Франция, из любезности к ней, теперь придумывает новые дипломатические формы, по которым дело могло бы решиться соглашением только между Австриею и Францией), без участия других первоклассных держав. Говорят, что такою формою избрано личное свидание Франца-Иосифа с Наполеоном III, и газеты наполнены известиями о том, что в Арененбурге, замке, принадлежащем императору французов в Швейцарии, делаются приготовления к посещению высоких друзей. Не имея никакой наклонности проникать в дипломатические тайны, мы мало жалеем о том, что не можем положительно объявить читателю, должно ли действительно состояться такое свидание и может ли итальянское дело быть покончено без созвания европейского конгресса: для нас очень достаточно и того, что существует предположение о разрешении итальянских недоразумений личным свиданием двух императоров, -- для нас довольно этого нового свидетельства о дружелюбии между ними. Зная наклонности и предположения двух императоров, уже можно предугадывать, как будет решено дело Центральной Италии, если будет зависеть только от воли Наполеона III и Франца-Иосифа. А будет ли оно зависеть только от их воли или явятся обстоятельства и приобретут влияние элементы, несогласные с их намерениями, этого не знают еще и дипломаты.
Из элементов, которые могли бы своим энергическим влиянием повести вопрос к решению, различному от того, какое предопределяется ему дружелюбными отношениями Австрии и Франции, прежде всего представляется уму каждого решимость Сардинии отражать силу силою. Если бы Виктор-Эммануил положительно сказал, что принимает земли Центральной Италии в состав своего королевства, и быстро исполнил это присоединение, то, по всей вероятности, такое самостоятельное действование пробудило бы горячие дипломатические протестации, -- со стороны Австрии открытые, со стороны Франции секретные, -- но уничтожило бы всякую мысль о вооруженном подавлении желаний Центральной Италии. Сардинская армия, усилившись ломбардскими солдатами, имеет теперь до 120.000 человек; приняв быстрые меры к увеличению военных сил Центральной Италии, легко было бы в две недели довести цифру войск Виктора-Эммануила до 200.000. Против такого числа защитников австрийцам понадобилось бы послать не менее 250.000 человек, начинать войну в серьезных размерах, а на это Австрия при нынешнем изнурении никак не решилась бы. Но нынешнее сардинское правительство держит себя в чрезвычайной зависимости от Франции. Оно думает, что должно искать себе опоры не в смелом удовлетворении национальным стремлениям, а в милостивом покровительстве императора французов. Потому, когда явилась в Турин депутация тосканцев с предложением присоединить их землю к Сардинии, ответ им был дан совершенно неопределительный и совершенно несообразный с потребностями положения. Надобно было прямо сказать: "Да, принимаю ваше предложение", и быстро декретировать меры к энергической обороне и к осуществлению соединения, -- тогда отвратилась бы опасность вооруженного вмешательства Австрии, и осуществление патриотических желаний было бы обеспечено; или прямо сказать: "нет, не могу принять" -- тогда тосканцы знали бы, что должны покориться, и могли бы избежать ужасов открытого завоевания согласием на возвращение прежних династий или избранием в свои правители принца Наполеона. Но сардинское правительство не сказало ни того, ни другого. Виктор-Эммануил отвечал тосканцам, что он благодарит их и очень рад был бы поступить по их желанию, но что исполнение этого желания зависит не от него, а от согласия Европы, и что он будет ходатайствовать за них перед европейскими державами и перед великодушным своим покровителем, императором французов. Точно такой же ответ был дан и депутациям остальных земель Центральной Италии. Нет надобности объяснять, что подобная политика оставляет Центральную Италию в прежней тяжелой неизвестности о том, должна ли она надеяться на помощь сардинской армии или предоставляется исключительно собственным силам. Впрочем, если мы говорим о неизвестности, мы определяем этим только впечатление, произведенное ответом сардинского короля на Центральную Италию, а для постороннего наблюдателя, хладнокровно взвешивающего дипломатические выражения, очень ясно, что ответ Виктора-Эммануила заключает отказ в вооружен" ной помощи против австрийского нападения: король сардинский говорит о "ходатайстве перед европейскими державами", а не упоминает о "защите от насилия", -- на дипломатическом языке такое умолчание равносильно положительному объявлению, что Сардиния не отваживается оборонять Центральную Италию от вторжения австрийцев.
Итак, Центральная Италия остается предоставлена своим собственным силам. Посмотрим же, какие средства приготовила она для того, чтобы воспротивиться насильственному восстановлению низложенных правительств. Вот подробное изложение этого вопроса, сделанное флорентийским корреспондентом Times'a. Надобно предварительно заметить, что этот корреспондент сам итальянец и вполне сочувствует делу итальянского единства.
"Флоренция, 21 июля.
"Эти люди, столь спокойные и рассудительные в своих действиях, столь единодушные и решительные в окончательном своем определении, готовы ли подвергаться лишениям, выдерживать опасности, которые влечет за собой их решение? Будут ли дела их соответствовать мужественным словам? Будет ли их твердость равняться их благоразумию, и на поле битвы окажутся ли они столь же непоколебимыми, как в зале собрания? Увы! Человеческая храбрость непременно основывается на сознании своей силы, на уверенности в ней, а этого, я боюсь, очень мало найдется в тосканских патриотах. Люди в Тоскане благородны, благоразумны, возвышенны в своих чувствах, но вовсе не герои. Примеров нравственного мужества можно ожидать от них, но едва ли можно ожидать многочисленных примеров физической храбрости. Как ни прекрасны их намерения, но я не знаю найдется ли десяток таких патриотов, которых можно заставить сделать переход в три мили в знойное время навстречу даже самому слабому врагу. Слабость и изнеженность тосканцев, особенно флорентинцев, превосходят всякое вероятие. В последние три века у них были такие нравы и обычаи, которые совершенно расслабили это племя, бывшее и в самое энергическое свое время более способным на гражданские споры, нежели на перенесение трудностей похода. У этого народа, любящего спокойствие, нет ничего похожего на мужественные игры, на атлетические забавы. Лошади у них есть, они даже любят лошадей но, за исключением кавалерийских офицеров, едва ли вы увидите какого-нибудь тосканского джентльмена на седле. Да и офицеры, и даже простые солдаты, завладели всеми извозчичьими экипажами и, кажется, лишены всяких средств к передвижению, кроме как на машинах с колесами и рессорами. В последние два месяца тосканцы сформировали эскадрон волонтеров-гусар, вооружившихся и экипировавшихся на свой счет. Эти гусары целый день разъезжают по улицам в экипажах -- это я вижу постоянно, но еще не имел счастия видеть хотя одного из них верхом на лошади.
"У них любимая отговорка та, что достоинство солдата -- нравственная, а не физическая энергия, и что каждый гражданин, одушевленный благородным принципом, мгновенно может стать превосходнейшим боевым солдатом. Но я видел их волонтеров и их регулярные войска на походе в Ломбардию под командой Уллоа, и хотя многие из их недостатков надобно приписать дурной команде и очень дурному комиссариату, но должно сказать и то, что в целой дивизии едва ли было три человека, имевших силу сделать дневной переход приличным солдату образом. Они все могли оказаться героями на поле битвы, до которой, к несчастию, не допустили их, но со стороны походной дисциплины они представляли жалкий вид.
"С такими-то оборонительными силами Тоскана готовится отстаивать свои желания против Австрии и, быть может, Франции Швейцария, имеющая население немногим больше, нежели Тоскана, два года тому назад могла грозно восстать, вызывая на борьбу с собою громадные силы самой воинственной из европейских держав2. Но швейцарские люди достойны называться мужчинами. Несправедливо было бы винить тосканцев за изнеженность, которая развита в них прежними правительствами; но должно было бы нынешнему правительству постараться об исправлении этого недостатка. Можно было бы желать, чтобы оно учредило стрелковые отряды, организовало артиллерию, постаралось сделав молодых людей из хороших фамилий солдатами более серьезными, чем волонтеры-гусары, занялось национальной гвардией, которая хороша, но малочисленна и мало обучена. В Англии, где каждый занят полезным делом, нельзя отрывать от него людей, чтобы делать их рекрутами. Но в Италии, где из десяти человек высшего и среднего сословия девятеро ничего не делают, записывать молодых людей в пешие или конные отряды значит отрывать их от праздности. Из флорентийских кофейных можно было бы набрать несколько батальонов здоровых рекрут".
"Флоренция, 2 сентября.
"Даже под страхом получить имя алармиста я должен возвратиться к неприятному вопросу о вооружениях Центральной Италии. Я думаю, что мое предостережение будет еще своевременно и полезно для итальянцев.