"Все газеты с уверенностью говорили, что силы революционизированных государств Центральной Италии простираются до 40 или 50.000 человек. Я сам часто повторял это уверение. Но теперь я должен прибавить, что эта цифра достигнута только на бумаге. Силу войск, которые теперь могли бы быть выведены в поле, никак нельзя положить более 20 или, со всеми натяжками, более 22.000 человек. Число тосканцев, находящихся под командой Гарибальди и составляющих средину между регулярными войсками н волонтерами, можно полагать в 10.000. Этот храбрый и добрый человек в письме от 30 августа опровергает слова тех газет, которые утверждали, что тосканские войска были деморализированы и дезорганизированы своим прежним командиром {Генералом Уллоа, которого осуждают за то, что он, слишком подчиняясь принцу Наполеону и вообще французской политике, оставлял тосканские войска в бездействии.} Гарибальди говорит, что "судя по их нынешнему духу, дисциплине и воинственному виду, он думает, что эти солдаты с честью могли сражаться подле маджентских и сольферинских победителей". Но, сколько я знаю никто и не питал сомнения о их мужестве и воинственном виде. Все жалобы относились к расслаблению дисциплины и к недостаточной приготовленности их переносить трудности долгих переходов и лишений походной жизни. Я знаю, что теперь они в лучших руках и скоро будут способны очистить себя от всех невыгодных суждений. Но все-таки они -- неопытные солдаты, и невозможно, чтобы они держали себя, как ветераны. Маленькая тосканская армия в нынешнем своем виде -- не создание нового времени. С небольшими переменами, она -- наследство, доставшееся новому правительству от прежнего герцога.
"Фарини организовал моденскую бригаду, реджиосскую бригаду И теперь занимается организованием пармской бригады. Но приготовить регулярные войска к полевым действиям гораздо труднее, чем проектировать их в декретах. Романская дивизия Меццокапо не была еще готова целых два месяца после того, как начался набор ее, и усердие итальянских волонтеров неизбежно было охлаждено Виллафранкским миром. По последним верным известиям из Пармы я знаю, что в этом городе не более 500 волонтеров, да и то большей частью люди, отпущенные из пьемонтской армии и привлеченные под знамена нелепо огромным жалованьем, которое назначено как будто для того, чтобы сделать их пьяною и беспорядочною толпою. Я не думаю, чтобы не таково же было состояние моденской и реджиосской бригад. Бесспорно, Гарибальди такой человек, ото может совершать чудеса с самыми жалкими средствами. Рекруты, поведенные им в Ломбардию, под именем альпийских стрелков, мгновенно были превращены его влиянием в легион героев, -- но то делалось в энтузиазме безотлагательного боя и постоянных успехов. Мне кажется страшною для итальянцев не открытая война, а долгая, утомительная праздность и расслабляющая жизнь в городах. Я уверен, что Гарибальди не хуже меня понимает опасность своего капуанского отдыха и постарается держать свои моденские и другие войска в непрерывной деятельности, необходимость которых для тосканских войск он уже заметил. Но, как бы то ни было, я не вижу возможности говорить теперь о моденских и пармских войсках, как о действительно существующих уже в настоящем. Все декреты говорят о них в будущем времени; я нахожу, что теперь устроены пока только еще зародыши и кадры трех этих бригад, и я не уверен, чтобы во всех трех бригадах нашлось готовыми к выступлению много сотен солдат.
"В Романьи организация дивизии Меццокапо встречала много затруднений. Два вновь формируемые корпуса генерала Росселли и полковника Пинелли отняли много волонтеров у этого первоначального отряда, потерявшего много солдат и через отпуск тех волонтеров, которые не хотели продолжать службу, так что высшая цифра, какой определяют численность войск под командою Меццокапо, не превышает 8.000 человек. К ним должно прибавить отряд Росселли, простирающийся, быть может, до 3.000 чел. Вся эта масса моденских и романских войск состоит из людей, большинство которых ни разу не были в огне. Тосканцы, кажется, имеют четыре с половиной батареи, по восьми орудий каждая, в Романьи артиллерия состоит ив 12 пушек. В Тоскане, кроме 10.000 человек, находящихся теперь в лагере, есть еще резерв, который простирается, быть может, до 10.000 человек; в это число входят 2.400 человек жандармов и солдат таможенной и прибрежной стражи, -- эти солдаты превосходные, но, разумеется, их нельзя выводить за границу; остальные -- рекруты. Если время позволит довершить обучение рекрут и если будут деньги, то нынешнее число действительно годных в дело солдат Центральной Италии -- 22.000 человек -- бесспорно может быть удвоено.
"Тоскана, Парма, Модена и Романья имеют от 4 до 5 миллионов жителей. Когда нынешние распоряжения о наборе войск будут все исполнены, эти земли будут иметь до 50.000 войска, то есть по одному солдату на 100 человек жителей,-- пропорция недурная для государства, находящегося вне всякой опасности и пользующегося глубоким миром.
"Но мне кажется, что Центральная Италия не находится вне всякой опасности и не может надеяться на глубокий мир.
"В герцогствах Пармском и Моденском выказывается сильная, но не очень практичная ревность к поголовному вооружению народа. Низшие сословия имеют оружие, но правительство, по крайней мере в Парме, почти боится дозволять им обучаться обращению с оружием. В Тоскане "благоразумные" люди говорили мне: "много мы наделали великих глупостей, но избежали, по крайней мере, одной -- учреждения национальной гвардии". Действительно, до Виллафранкского мира не было ничего похожего на национальную гвардию. Теперь есть до 500 молодых людей из среднего сословия, начавших учиться военному делу. Но национальная гвардия не была бы "великой глупостью" для страны, которая нуждается в защитниках. Каждый мужчина здесь должен был бы иметь ружье и учиться стрельбе из него. Нет на земле ничего удивительнее итальянской лени. Я мог бы целые сутки без перерыва говорить на эту грустную тему Итальянцы предавались лени при своих прежних абсолютных правительствах, потому что "суровость тех времен подавляла всякую энергию". Они предаются лени -- предаются ей, если только можно, больше прежнего -- при нынешнем положении вещей, потому что "сильные ощущения от изумительных событий не дают подумать ни о каком деле". Их праздность могла бы обратиться на великую пользу им, если бы они захотели употребить свое праздное время на то, чтобы обратиться к военному делу. Я слышал, что в герцогстве Пармском устроены галлереи для стрельбы и что народ охотно посещает их. Но в Тоскане ничье ухо не тревожится звуками выстрелов, ничего подобного не устроено, ни о чем подобном и не думают. Праздность тосканской расслабляющей жизни в кофейных только усилилась в эти тревожные времена освобождения. Нескончаемо идет в кофейных болтовня, остающаяся пустою болтовнёю. Молодежь, бесконечные часы толковавшая прежде в кофейных о новой танцовщице, так же бесконечно толкует теперь о вероятности того, что Наполеон III скорее заступится sa Тоскану, чем станет помогать австрийцам, о том. что Англия или Пруссия, или китайский император явится на защиту итальянского дела и никто в этой изнеженной толпе не встает напомнить своим товарищам-эпикурейцам, что мужчины должны быть мужчинами, что об итальянском деле должны заботиться итальянцы, что каждый человек с здоровыми руками и ногами, бездейственно сидящий теперь в кофейной, есть изменник родины. Я не раз писал вам, что правительство хотело набрать эскадрон гусар, числом в 150 человек, из хороших фамилий. Во время войны набралось до 60 человек таких гусар, после Виллафранкского мира число их уменьшилось до 25,-- какова после этого надежда на то, что люди хороших фамилий будут готовы рисковать жизнью за независимость отечества? Эти 5 ничего не делающих гусар попрежнему гуляют пешком, а чаще в экипажах, по улицам Флоренции, оставаться в которой вовсе и не следовало б им. У нас здесь множество людей в раззолоченных мундирах -- людей, надевших мундиры потому, что мундир, по их мнению, придает им красу; они с большим удовольствием носят тяжелые, слишком тяжелые сабли, которые гремят и звенят, волочась за ними, но их никогда не позовут на действительную службу, и, что еще хуже, они не услышат, если их позовут.
"Я представил картину не очень лестную. Но я вовсе не хочу, чтобы эту преступную бездейственность итальянцев приписывали недостатку храбрости" нежеланию идти на опасность и смерть в случае нужды. Пороки итальянцев должны быть приписываемы состоянию, в каком находилось их отечество столько веков. Каковы бы ни были итальянцы, должно сказать, что они бесконечно лучше того, чем можно было бы ожидать. У них живые чувства и благородные инстинкты надобно только действовать на них во-время. Когда первые слухи о войне электризовали страну четыре месяца тому назад, было бы легко вывести сотни тысяч итальянцев из этих кофейных, заменяющих им дом. В апреле в Пьемонт являлось столько волонтеров, что не находилось места для них всех. Даже теперь, если Гарибальди пройдет по тосканским городам, призывая молодежь к оружию, за ним пойдут десятки тысяч волонтеров. Битв итальянцы не боятся, они не отступят перед огнем и сталью, когда кровь их разгорячена. Но они не любят военного обучения и маршировки. Они не любят солдатчины, если не видят необходимости в ней. После Виллафранкского мира они впали в оцепенение, которое происходит наполовину от уверенности в защите, наполовину от отчаяния. Император французов дает им уверения, что никакое вооруженное вмешательство иностранцев не грозит им. Все итальянские, французские и английские газеты повторяют, что Европа не позволит никому пальцем тронуть народ, который держит себя с таким примерным достоинством, благоразумием, единодушием. А если Франция и Австрия оставят их в покое, то "за чем же, -- говорят они, -- нам получать мигрени и мозоли от долгих напрасных маршей? Против наших герцогов и папы слишком довольно будет и тех солдат, которых мы уже набрали; а если Франция не сдержит своего слова, -- если она или Австрия вместе нападут на нас, к чему приведут все наши воинственные приготовления? К тому, чтобы умереть с оружием в руках и облагородить нашу погибель подвигами отчаяния! Но храбрость отчаяния не нуждается ни в оружии, ни в солдатском обучении. Флоренция храбро сражалась против Карла V в 1529 году, хотя имела только необученных военному делу граждан под начальством Франческо Ферруччио, против ветеранов испанской и немецкой армий. Рим и Венеция в 1849 дорого продали победу французам и австрийцам, хотя едва ли кто из этих волонтеров знал, правою или левою ногою надобно выступать вперед"3.
"Трудно спорить с людьми, которые так легко смотрят на обязанности гражданина. Тосканское правительство, хорошо знающее свой народ, по временам издает изящные, красноречивые, чувствительные патриотические увещания, приглашающие прежних и новых волонтеров становиться в ряды армии. Принуждать их к этому или набирать солдат посредством конскрипции кажется делом, превышающим власть или решимость правительства. Оно не отваживается на такие неудобоисполнимые вещи, и его чрезвычайная заботливость о сохранении порядка делает его до крайности подозрительным против каждого, кто хотел бы изустно или печатно сделать более сильное воззвание к патриотическим чувствам массы Быть может, правительство поступает благоразумно, держась такой системы, быть может, обстоятельства расположатся так, что тосканцы будут избавлены судьбою от испытания отчаянной обороны. Быть может, их желания будут уважены и присоединение Тосканы к Пьемонту совершится без борьбы. Они поручают решению великих держав справедливость своего дела, но не приготовились противопоставить отчаянное сопротивление окончательному их решению".
Итак, говоря коротко и прямо, Центральная Италия остается беззащитна, -- по крайней мере, была беззащитна в половине сентября. Силы, которые она приготовила, достаточны для отражения двух или трех тысяч человек, которых мог бы привести с собой герцог моденский; быть может, достаточны для отражения папских войск; но вторжению какого-нибудь даже одного австрийского корпуса они не могли бы представить успешного сопротивления. Странная, изумительная беспечность! И чтобы объяснить ее, мы должны высказать факты, за раскрытие которых перед нашими читателями опять могли бы сердиться на нас западноевропейские либералы, если б "Современник" мог быть им известен.
Будем говорить откровенно. Какова цель, которую поставили себе правительства Центральной Италии, и кто такие люди, в руках которых находится теперь управление этими областями? В Тоскане и в легатствах правительство составляют люди, принадлежащие к так называемой умеренной либеральной партии. Она до последнего времени не считала возможным думать о соединении Центральной Италии с Пьемонтом -- такая мысль представлялась ей преждевременною, слишком смелою. Она считала возможным стремиться только к тому, чтобы прежние правительства, низвержения которых она не надеялась, покинули свою реакционную политику, начали подражать либерализму Пьемонта и заменили прежний свой союз с Австрией союзом с Пьемонтом. Учреждение федерации между итальянскими государствами казалось ей крайнею степенью прогресса, возможною для настоящего времени. Достичь этой цели она думала не силою самого народа Центральной Италии, -- эта опора представлялась ей слишком слабою, -- а дипломатическим заступничеством великих европейских держав. Она жестоко преследовала, как вредных мечтателей, последователей Маццини, которые говорили, что надобно стремиться к слиянию итальянских государств не в союз, а просто в одно государство, и что произвести эту перемену должны сами итальянцы, своими собственными силами. В каком же положении находятся теперь умеренные либералы, управляющие делами Центральной Италии? Обстоятельства повернулись так, что их собственная программа совершенно устранена, и вопрос идет об осуществлении программы, которую защищали маццинисты. Прежние правительства были низвергнуты, чего не надеялись умеренные либералы. Выбор остался только между двумя крайностями: или возвращаются низложенные правители, с удвоенною враждою к национальным стремлениям, и будут крепче прежнего держаться австрийской политики, или области Центральной Италии составляют одно государство с Пьемонтом. Чтобы избежать реакции, чтобы осуществить национальные стремления, надобно опираться не на дипломатическое заступничество иноземцев, а исключительно на свои собственные силы. Таким образом, умеренные либералы поставлены в необходимость исполнять программу Маццини. Этим объясняется слабость, медлительность их действий. Они находятся в фальшивом положении. Им пришлось направлять отечество к цели, которую издавна привыкли они считать недостижимою, пользоваться для этого средствами, которые привыкли они считать недостаточными или опасными. Они должны вооружать народ, -- но разве они не думали всегда, что народ бессилен? Разве они не думали всегда, что его содействие опасно, потому что он слишком легко готов предпочитать маццинистов умеренным либералам? И вот они принуждены преследовать каждого, кто хотел бы вооружить массу, одушевить ее, пробудить в ней горячую энергию. Каждый агитатор представляется для них опасным маццинистом, а всех маццинистов они считают нужным арестовать или высылать за границу. Они боятся, что европейские дипломаты обвинят их в революционерстве, они хотят сохранить репутацию людей смирных, послушных дипломатическим обычаям, а между тем поставлены в революционное положение, не имеют в своем распоряжении никаких других сил, кроме революционных, -- вот объяснение тому, что они остаются бездейственны и оставляют Центральную Италию до сих пор без средств к обороне.