Чем разрешится такое фальшивое положение дел? Уступят ли умеренные правительства Центральной Италии необходимости обстоятельств и отважутся ли наконец прибегнуть к сильным средствам для приведения страны в возможность защищаться? Отважится ли Сардиния открыто явиться защитницею Центральной Италии? -- Мы боимся, что оба эти решения будут приняты уже тогда, когда поздно будет защищаться. Время идет, и с каждым днем опасность иноземного вторжения приближается, а Сардиния все еще остается в своей робости и правительства Центральной Италии все еще бездействуют. Мы боимся, что время свободы, оставленное для них дипломатическими переговорами об исполнении Виллафранкского мира, -- это краткое время свободы, которым они должны были бы воспользоваться для приготовления к обороне и которое протекает бесполезно по нерешительности Сардинии, по бессилию правительств Центральной Италии, -- послужит только к тому, чтобы приготовить более жертв для реакции
Но если Австрия твердо решилась на вторжение в Центральную Италию для восстановления прежних правительств (она уже собрала 200 000 войска в Венецианской области) и если Франция, как теперь очевидно, не хочет жертвовать своими войсками, чтобы во второй раз защищать Италию, то зачем же столько времени медлит Австрия? Это промедление, конечно, зависит не от нее: она может вторгнуться в Италию только тогда, когда император французов найдет удобным для себя сказать: "теперь пора"; а он по необходимости должен был несколько времени помедлить таким разрешением.
Император французов никак не ожидал, чтобы Виллафранкский договор произвел на Францию такое невыгодное впечатление; он надеялся, что Франция и вся Европа назовут его освободителем Италии, согласятся с ним, что он сделал для итальянцев все, что мог, и доставил действительную гарантию их независимости и единству учреждением итальянской конфедерации. Потому он полагал, что может удобно совершить и восстановление эрцгерцогов, что эта небольшая неприятность будет заглушена в европейских либералах восторгом от присоединения Ломбардии к Пьемонту и учреждения итальянского союза. Притом, как мы говорили, он надеялся, что встретит в Центральной Италии безусловную покорность и что восстановление эрцгерцогов будет произведено почти без всякого шума. В той и в другой надежде он обманулся. Опрометчивые французские либералы, увлекавшиеся нелепым доверием во время войны, были разочарованы в своих неосновательных надеждах условиями Виллафранкского мира и вознегодовали; почти вся Франция разделяла прежде их ошибку и теперь стала разделять их чувство. Из всех виллафранкских условий восстановление эрцгерцогов было самым щекотливым, самым непопулярным; притом, [как] мы говорили, оказалось, что нельзя исполнить его так тихо, незаметно, как надеялся император французов: тосканцы и моденцы, вместо того чтобы молча покориться, поспешили высказать, что восстановление эрцгерцогов может быть совершено только вооруженною силою и решительно противно их желанию. Этими двумя непредвиденными обстоятельствами -- непопулярностью Виллафранкского мира во Франции и непокорностью Центральной Италии -- достаточно, по нашему мнению, объясняется медлительность императора французов, отсрочивавшая до сих пор принятие мер к восстановлению в Центральной Италии прежнего порядка вещей. Многие производят его политику в этом вопросе из другого побуждения: говорят, будто Наполеон III хочет создать из Центральной Италии особенное королевство для своего двоюродного брата, принца Наполеона, и думают, что его систему должно объяснять следующим образом: пусть Тоскана, Модена и Романья получат довольно времени, чтобы безвозвратно компрометировать себя перед своими прежними династиями; когда эти земли доведут дела до такой крайности, что не будут в состоянии ожидать от восстановления прежних правительств ничего, кроме ужасного мщения, тогда им будет объявлено, что соединение с Пьемонтом невозможно. Не имея возможности возвратиться назад, к прежним правительствам, Центральная Италия будет рада всякому средству избавиться от своего отчаянного положения, отвратить от себя мщение австрийцев и эрцгерцогов, возвращение которых будет неизбежно грозить ей, когда она увидит себя оставляемой без защиты и сардинцами, и французами. Тогда агенты принца Наполеона объявят ей, что остается один только путь избавиться от страшной реакции, -- надобно провозгласить королем Центральной Италии принца Наполеона, который, будучи зятем короля сардинского, может даже не считаться в Италии чужестранцем, стало быть, тосканцы, моденцы и жители Романьи, избрав его своим властителем, могут утешаться мыслью, что не подверглись иноземному господству. В прежних наших обозрениях приведено довольно фактов, могущих подтверждать такой способ объяснения политики императора французов. Теперь мы прибавим, что есть в Тоскане агитаторы, убеждающие своих соотечественников, что принц Наполеон один может спасти их от австрийского мщения и порабощения. Говорят, что Меттерних ездил к Наполеону III в Сен-Совёр более всего для соглашения по этому предположению, и уверяют, будто он передал императору французов, что Австрия готова не противиться учреждению в Центральной Италии королевства для принца Наполеона, лишь бы оно было создано волею двух императоров, а не основывалось формально на принципе верховной власти народов располагать своею судьбою. До какой степени верен этот слух, мы не знаем; но само собой разумеется, что императору французов было бы приятнее превращение Центральной Италии в особенное королевство под властью его родственника, нежели ее присоединение к Пьемонту, который в таком случае слишком усилился бы. Это несомненно; напротив того, трудно решить, составляет ли учреждение такого королевства положительную цель его политики или просто только остается его желанием, осуществление которого предоставляет он стечению обстоятельств, не находя удобным жертвовать для него более близкими потребностями своего положения. Нам кажется, что эти потребности были в течение нынешнего лета очень настоятельны и что забота об удовлетворении их заставляла императора- французов в политике относительно Центральной Италии руководиться интересами более близкими, нежели учреждение королевства для принца Наполеона. По крайней мере, факты вроде посольств графа Резе и графа Понятовского показывают, что до последнего времени император французов имел в виду не приобрести королевский сан своему родственнику, а просто восстановить эрцгерцогов. (Разумеется, обстоятельства с каждым днем могут перемениться и открыть Наполеону III возможность изменить свою политику.) Статья "Монитёра" также свидетельствует об этом, да и вообще медлительность политики Наполеона III относительно Тосканы, Модены и Романьи достаточно объясняется, как мы уже говорили, двумя обстоятельствами: непопулярностью Виллафранкского мира и непокорностью Центральной Италии.
Против ожидания увидев, что Виллафранкский мир произвел на Францию очень неблагоприятное впечатление, Наполеон III был должен доказать, что условия его не так дурны, как показалось французам, и потому он отложил исполнение самого непопулярного из этих условий -- восстановление эрцгерцогов -- до той поры, когда неудовольствие французов остынет и внимание их будет отвлечено от Италии новыми вопросами. Для смягчения невыгодного впечатления оказалось нужным прибавить и объяснение, что он соглашался на восстановление только в предположении, что оно будет произведено с согласия самих тосканцев и моденцев. Чтобы показать французам ошибочность их мнения, будто он не расположен в пользу итальянского единства, он очень милостиво принимал итальянцев, являвшихся к нему с разными адресами. С тою же целью французскому посланнику в Риме, герцогу Граммону, было поручено возобновить старинные требования о введении в римских владениях светского управления и наполеоновского кодекса и даже предложить папе, чтобы он признал восставшие провинции самостоятельным наместничеством, которое было бы независимо от Рима по своим внутренним делам, уплачивая только известную ежегодную подать для покрытия издержек римского двора. Разумеется, все эти действия Наполеона III надобно считать только следствием неприятной, но, вероятно, непродолжительной надобности заставить французов изменить мнение о характере его итальянской политики. Должно думать, что эта надобность минует, когда остынет во Франции первоначальная энергия неудовольствия, произведенного Виллафранкским миром, и что тогда император французов возвратится к более открытой консервативной политике.
Несоответственность суждений французов о Виллафранкском мире с ожиданиями Наполеона III была причиною некоторых действий, не соответствующих принципам его, и во внутренней политике. Надобно было заставить чем-нибудь французов изменить порицание в похвалу, и потому 17 августа обнародована была амнистия всем политическим изгнанникам, ссыльным и заключенным, или, по выражению декрета об амнистии, преступникам. Во французских газетах амнистия вызвала горячие похвалы, и, вероятно, многие из изгнанников воспользуются ею. Но главнейшие из них один за другим обнародовали протестации против этого акта. Протесты были написаны, разумеется, в духе, совершенно противном правительству Наполеона III; но тем не менее газеты, издающиеся во Франции, получили разрешение перепечатать их. Вообще, правительство видело необходимость сделать некоторые уступки для смягчения общественного мнения, и разнеслись слухи, что приготовляется новый закон о книгопечатании, дающий гораздо большую свободу журналистике. Будет он издан или нет, мы не знаем, но строгость, с которою правительство следило за неприязненными ему газетами, на время значительно уменьшилась, и в журналистике начали говорить о внутренних делах языком более смелым. Явились даже прямые требования свободы печатного слова; даже осторожный Journal des Débats почел безопасным напечатать статью, в которой подробно показывает вред, происходящий для государства от стеснений, которым подвергается свобода печатного слова.
Но все эти меры и уступки для отвлечения общественного мнения от неудовольствия, овладевшего Францией после Виллафранкского мира, оказывались недостаточны, и потому давно уже стали говорить, что Наполеон III хочет загладить непопулярность, бывшую следствием мира, начатием новой войны -- или с Германией, то есть собственно с Пруссией, или с Англией; предполагается, что та и другая война были бы приятны для французов: одна льстила бы им надеждой на завоевание земель до Рейна, другая льстила бы враждебному предубеждению против англичан, до сих пор остающемуся в толпе реакционеров и невежественных простяков.
Мы не знаем, до какой степени верны были эти предположения: в войне с Пруссиею и Германиею не так легко можно было бы приобрести лавры, как в сражениях с австрийцами, а война против Англии еще гораздо опаснее. Скорее всего надобно думать, что эти слухи, по крайней мере для настоящего времени, не предназначались к исполнению, а были возбуждаемы только за тем, чтобы отвлечь внимание французов от Виллафранкского мира. Война необходима для императора французов, но кажется, что нужно еще довольно много времени для устройства дипломатических отношений, которые дозволяли бы начать войну с Пруссиею или Англиею удобным для него образом. Однако же, как бы то ни было, с серьезною [ли] мыслью о войне или только для занятия французов толками о вероятности или невероятности новой войны, начинались уже приготовления к ссорам с Англией. Полуофициальные газеты получили приказание греметь угрозами против Англии. Была уже приискана и причина для разрыва с нею: она заключалась опять-таки в итальянском вопросе. Англия говорила, что не хочет вооруженного вмешательства в Центральной Италии для восстановления эрцгерцогов или учреждения нового королевства в пользу принца Наполеона; она требовала, чтобы тосканцам и моденцам было дозволено осуществить их желание присоединиться к Пьемонту. Французская политика, находившая невыгодным для себя допустить такое усиление Пьемонта, естественно, находилась в противоречии с английской. Это разногласие и угрозы французских газет, служащих обыкновенно органами французского правительства, заставили англичан серьезно подумать о средствах борьбы в случае войны с Францией: английские арсеналы и военные верфи кипели деятельностью; парламент даже назначил комиссию для обозрения берегов Англии с целью усилить укрепления тех пунктов, которые окажутся недостаточно защищенными. Тревога эта, поднятая Францией, была, однако, во всей вероятности, только средством, придуманным для развлечения французов, без серьезного намерения начать войну в скором времени. Кроме общих оснований для такого мнения, находимых нами в том, что война с Англией очень трудна для Франции и очень опасна для самой прочности власти императора французов, положительное подтверждение нашему мнению мы видим в чрезвычайной поспешности, с какою французское правительство воспользовалось первым случаем прекратить свои угрозы против Англии, заменив их другим, непредвиденно представившимся средством развлечь внимание своей нации.
Случай этот дали китайцы. Читателям известно, что по последнему договору Англия и Франция, которые вели войну с Китаем общими силами, получили право прислать своих уполномоченных в Пекин для размена ратификованных списков трактата. В июне посланники действительно отправились туда с этою целью в сопровождении английской эскадры и нескольких французских судов, и 17 июня дошли до устья Пейхо, укрепления которого были разрушены англичанами в предыдущую войну. Теперь эти укрепления оказались восстановленными, но ни батарей, ни солдат на них не было видно. Несколько дней прошли в переговорах, потому что китайцы не хотели впустить эскадру, требуя, чтобы уполномоченные отправились в Пекин сухим путем. Видя их упрямство, посланники решились, наконец, пройти через устье, не слушая возражений. Но когда английские суда (25 июня) подошли к укреплениям, вдруг на них демаскировались очень сильные батареи, а на берегу явилось многочисленное войско. Произошла битва, и не приготовившиеся к ней англичане принуждены были отступить, потеряв 464 человека убитыми и ранеными из 1.300 человек экипажа. Французы, которые почти не участвовали в сражении, потеряли только 14 человек. Французское правительство с величайшей горячностью стало говорить о необходимости самым сильным образом отмстить за оскорбление французского флага и немедленно вступило в самые дружеские переговоры с английским о содействии английскому флоту в Китае. Оно изъявило готовность послать на войну с китайцами корпус в 12.000 человек, и благодаря китайцам, прежние угрозы против англичан вдруг заменились живейшим усердием помогать им против китайцев. Действительно, если можно достичь цели, то есть развлечь французов легкою и эффектною войною на далеком востоке, то к чему продолжать опасные ссоры с англичанами?
О внутренних делах самой Англии мы очень давно не говорили, потому что в ней до последнего времени все было заглушено толками об итальянской войне. Почти без шума упало министерство Дерби -- его судьба была решена, когда независимые либералы согласились поддерживать Пальмерстона и Росселя. Почти ничего не было сделано в краткую сессию нового парламента, который ограничился только тем, что низверг Дерби (в чем никто не сомневался) и принял бюджет, представленный новым министерством (в чем также не было никакого сомнения). По принятии бюджета парламент разошелся, отложив до обыкновенной сессии все важные дела. Только теперь, когда ослабели опасения войны, возобновляются заботы о внутренних вопросах. Больше всего общественное внимание было занято в последнее время колоссальной распрей между лондонскими строительными подрядчиками и их рабочими, которые требовали сокращения работы с десяти часов в день на девять часов (Nine hours mouvement {Движение sa 9-часовой рабочий день.-- Ред. }. Теперь этот величественный эпизод борьбы между капиталом и трудом приближается к окончанию, и в одной из следующих книжек мы представим отдельную статью о нем4. Реформистское движение, оттеснявшееся на второй план войной, теперь возобновляется, и в следующей книжке нам придется, вероятно, говорить о нем. А теперь мы должны сказать хотя несколько слов о влиянии, оказанном итальянской войною на дела других западноевропейских государств. Газеты наполнены известиями об улучшениях внутреннего управления, полученных или получаемых Австриею, и об агитации для достижения национального единства, овладевшей Германиею. Много говорить об этих вещах не стоит, но надобно сказать столько, чтобы читатель мог убедиться, что подробнее говорить о них не стоило.
Австрийские либералы (либералы есть и в Австрии, притом даже в очень значительном количестве) основывают теперь великие надежды на расположении своего правительства "к исправлению недостатков законодательства, искоренению злоупотреблений, введению просвещенного направления в администрации" и т. д. Читатель, быть может, не верит, чтобы подобная вещь могла находить себе место в Австрии? Он ошибается надежды либералов опираются на доказательстве самом несомненном,-- на словах, которыми заканчивается манифест австрийского императора о заключении мира. Кто может не верить официальному обещанию? Покажите нам такого скептика, -- нет, вы его не отыщете, по крайней мере, между либералами, отличительными чертами которых и в Австрии, как повсюду, служат два качества: верить и восхищаться. Содержание манифеста, внушившего им восторг, в сущности таково: "нас поколотили, у нас отняли часть наших земель; думать о новой войне теперь пока нам нет возможности, потому что нет у нас и десяти гульденов звонкой монеты, а на бумажные деньги войну вести трудно. Итак, мы проникаемся миролюбивыми чувствами и постараемся развитием внутренних сил вознаградить потерю во внешнем могуществе". Прекрасно. Но из этого ясно, что только военные неудачи заставили австрийское правительство подумать о внутренних улучшениях, а из этого ясно, что когда позабудется стыд поражений, когда остынет народное неудовольствие, возбужденное ими, пройдет и забота об улучшениях. А к сожалению, Австрию побили слишком еще мало. Если бы у нее отняли Тироль или Богемию, если бы победоносный неприятель дошел до Вены, быть может, впечатление о неудовлетворительности прежней системы осталось бы в правительстве довольно сильно и прочно. Но теперь места поражений армии были так отдалены, что скоро явится -- и отчасти явилась уже -- возможность приняться за прежнее самохвальство. Действительно, мы уже видим в официальных австрийских газетах уверения, что австрийская армия покрыла себя славою в итальянскую войну. Возвращение самодовольства предвещает скорое падение реформационных намерений правительства, и мы скоро усидим, что почти все обещания свои оно оставит невыполненными, решительно возвратится к реакционной политике, которой следовало до войны. Да и в чем состоят обещанные реформы? Касаются ли они основной причины зла? Обещано ли прекратить бесправие граждан перед правительством? Нет, нынешний правительственный принцип не только не намерен, а даже и не обещал отказаться от своего произвола, ограничить себя законами, которые давали бы гражданам участие в правительстве. Дело ограничилось официальным признанием надобности изменить низшую администрацию и прекратить стеснения, которым подвергались в пользу католичества другие исповедания. Кто, кроме либералов, по природе своей расположенных восхищаться и надеяться, мог находить какую-нибудь существенную важность в этих реформах, которые могли бы иметь действительное значение только тогда, если бы являлись лишь второстепенными чертами в общем преобразовании государственных учреждений, во всей системе своей проникнутых духом угнетения? -- Исправить низшую, городскую и сельскую администрацию! Да возможно ли, чтобы она исправилась от каких бы то ни было уставов, если остается в прежнем виде областная и общая государственная администрация? Что значит какой-нибудь окружный начальник или городской бургомистр, когда правитель провинции и министр, повелевающие ему, продолжают действовать по прежней системе? Могут ли иноверцы почувствовать действительное облегчение от каких бы то ни было частных постановлений, относящихся к ним, когда вся администрация попрежнему остается подчинена принципу обскурантизма и свобода мысли попрежнему преследуется как преступление? Неужели можно сказать, что правительство вступает на новый путь, если оно имеет упрямство ограничить реформы такими мелочами, как постановления о низших чиновниках и каких-нибудь инспекторах протестантских школ? Но либеральные оптимисты ничего не разбирают. Как юношам необходимо быть в состоянии влюбленности, так им необходимо быть в состоянии благонадежности, и как юноши готовы влюбляться в каждого урода, лишь только послышат шорох шелкового платья, так и они восторгаются при одном звуке слов "либерализм, реформа, улучшение". Не знаем, начали ли они разочаровываться теперь, но фактов уже слишком довольно, чтобы разочароваться. Вот уже три месяца прошло с того времени, как даны были обещания, а для выполнения их ровно ничего еще не сделано, кроме только того, что под громким названием устава об отвращении притеснений, которым подвергались иноверцы, издан закон, в котором самое важное правило то, что протестантские школы отныне будут иметь ревизорами только протестантов. Да и это необыкновенно важное облегчение дано пока только еще протестантам венгерских областей, -- о том, можно ли дать такие же громадные привилегии протестантам других провинций, австрийское правительство еще думает. Будем надеяться, что и они получат такие же прочные гарантии своей религиозной свободы. Да, великая реформа! Можно после этого ожидать, что и обещание о преобразовании низшего управления будет выполнено: делать реформы в подобном размере вовсе не обременительно для правительства. Конкордат, по которому иезуитизм вмешивается во все дела, контролирует всю жизнь каждого австрийца, остается во всей своей неприкосновенности, -- почему же не дать протестантским школам протестантских ревизоров? Ведь их будут назначать люди, находящиеся под влиянием иезуитов, стало быть, выберут таких протестантов, которые будут служить иезуитству усерднее всякого католика. Будем же уверены, что Австрия вступила на новый путь, что реакция и обскурантизм заменяются в ее правительстве просвещенным и свободным направлением. Если нам кто-нибудь скажет, что все учреждения и принципы, от которых зависит нынешний порядок дел в Австрии, остаются невредимы, мы будем отвечать ему, что он тупоумный скептик, не понимающий величия совершаемых австрийским правительством преобразований. Он, быть может, скажет, что венское правительство попрежнему сохраняет безотчетную власть над всей государственной жизнью, может по произволу сажать в Шпильберг кого только вздумает, назначать правителей по придворным и бюрократическим интригам, издавать какие ему вздумается распоряжения, от нелепости и обскурантизма которых ничем не ограждены австрийцы; он скажет, что венское правительство попрежнему опирается только на вооруженной силе и жертвует всем для поддержания своего военного деспотизма, что оно преследует всякую свободную мысль, управляет посредством ржавых бюрократических пружин; он скажет, что народ попрежнему обременен налогами, что финансы попрежнему истощаются расходами на армию и на роскошь двора. Мы будем отвечать такому скептику, что все это пустяки, что все недостатки и бедствия австрийской жизни уничтожаются учреждением протестантских ревизоров в протестантских школах: чего же вам еще в самом деле? не ясное ли это доказательство просвещенности и свободолюбия в австрийском правительстве?5