Вот письмо корреспондента Times'a:
"Парма, 9 октября.
"Я приехал в Парму вчера вечером и нашел город еще погруженным в глубочайшее отчаяние от одного из те! диких дел народного мщения, которые предусматривались и предсказывались проницательными людьми, но от которых по чрезвычайному счастию был до сих пор избавлен этот город, избавлена и вся Центральная Италия.
"Передаю вам подробности вполне, потому что руководящие люди в Италии вообще полагают, будто действуют сообразно с благом своей страны, стараясь показаться иностранным державам лучшими, нежели каковы они на самом деле; а я твердо убежден, что никогда никакое дело не выигрывает от скрывания истины. Многие факты основаны тут на одних народных слухах; но я был чрезвычайно заботлив и строг в своих розысканиях, потому надеюсь, что я не прибавляю и не убавляю, а рассказываю этот случай просто, как он произошел.
"Луиджи Анвити был родом из Пиаченцы и принадлежал к фамилии, имевшей некоторые претензии на знатность и носившей графский титул. Он и его брат, уже умерший, много лет жили в Парме, как scroceli и balossi по ремеслу, т. е. как плуты и воры, мошенники и надуватели. Луиджи, бывший младшим братом, вступил в военную службу и в 1848 году был капитаном; тогда, по его известной дурной репутации, ему не позволили вступить ни в число волонтеров, ни в отряд регулярных войск, посылавшихся Пармою для участия в национальной войн. При восстановлении герцога Карла III этот безумный правитель, выбиравший самых худших людей, каких только можно было найти для организования своей нелепо большой армии, быстро возвысил Анвити до чина полковника. Анвити, исполненный зложелательства и либеральной партии, которая справедливо отвергла его, стал одним из главных орудий сумасшедших и жестоких подвигов герцога, особенно в исполнении телесных наказаний за политические преступления, составлявших источник самого сильного неудовольствия пармезанцев против герцога и стоивших, наконец, герцогу жизни, которой он лишился 25 марта 1854. При регентстве герцогини Луизы Анвити прославился участием во всех жестоких мерах, принятых против предполагаемого убийцы герцога, и был одним на главных виновников той систематической резни 22 июля 1854, которую никогда не могли простить пармезанские простолюдины. 13 апреля 1855 г% Анвити, предмет всеобщих проклятий, подвергся выстрелу из пистолета у дверей своего дома, когда возвращался домой в сумерки. Пуля не попала в него, он остался невредим, и общая молва была, что это мнимое покушение на его жизнь было его собственным делом, придуманным для произведения новых свирепостей. Действительно, он обвинил в покушении на убийство отставного рядового солдата Карини, предал его военному суду, судил, приговорил к смерти и расстрелял, хотя говорят, что несчастный положительнейшим образом доказал, что во время выстрела находился в совершенно другом месте. Кроме того, Анвити арестовал бедного цирульника Марио Феррарн единственно за то, что он свидетельствовал в пользу Карини, и цирульник был найден повешенным в своей тюрьме; тело его висело, говорят, в таком положении, которое никак не допускало мысли, что он удавился сам.
"Ненависть всего населения к Анвиги стала так сильна, что даже правительство почло нужным удалить его из Пармы и послать сначала в Понтремоли, потом в Пиаченцу, где его карьера была также ознаменована гнусными свирепостями. При падении правительства герцогини в мае нынешнего года Анвити исчез, и с тех пор о нем не было слышно.
"Я считал нужным предварительно сообщить эти факты, чтобы читатель мог иметь ясные понятия о характере этого человека и о свойствах правительства, при котором такие чудовища пользовались властью.
"В пятницу. 5-го числа, Анвити, переодетый поселянином, ехал по железной дороге из Болоньи в Пиаченцу. У него был паспорт от папского правительства, и невозможно сомневаться в том, что он ехал по каким-нибудь тайным сношениям между папскими войсками и войсками герцогов моденского и пармского, собравшимися теперь в Мантуе. Паспорта от нынешних правительств у него не было, зато была медаль, служившая, как предполагают, доверительным знаком для него в разных лагерях и доказательством, что он действительно тот, кого ждали. Прибавляют -- но я не удостоверился в этом положительным образом,-- что в его саке было 15.000 франков банковыми билетами Подле моста через Энцу, в пяти милях от Пармы, Анвитн был узнан пармезанским волонтером, по ремеслу седельником, Камоцци, который, говорят, получал от него обиды и однажды был арестован просто по той причине, что не нравился полковнику. Этот человек подошел к нему в назвал его по имени, но, получив резкий и надменный ответ, замолчал и молчал, пока поезд [не] прибыл на Пармскую станцию, в 5 часов вечера. Тут он сказал об Анвити нескольким своим приятелям-волонтерам. Они его арестовали и отвели в казарму жандармов (карабинеров) близ porta San Barnaba, в- нескольких шагах от городских ворот и станции. Едва только поместили они Анвити в караульной комнате, как простонародье, между которым слух об его аресте распространился с быстротою молнии, собралось перед главною дверью казармы, требуя смерти ненавистного экс-полковника. В Центральной Италии, как я вам говорил, почти нет вооруженных сил, и в казармах было всего только 6 или 7 карабинеров. Они поспешно затворили, заперли и загородили задвижкою главную дверь, а из окон старались успокоить толпу, убеждая, что преступник не ускользнет из их рук и что судить его надобно законным порядком. Толпа отвечала, что в последние три месяца она часто отдавала подобных преступников в руки законных властей и что они все были выпускаемы на свободу; но что теперь она захватила злейшего атамана всей шайки и не хочет, чтобы опять его скрыли от справедливого мщения. Пока предводители вели эти переговоры, толпа раздраженных простолюдинов, и в том числе несколько женщин из самого низкого разряда Черни, нашла вход в казарму через маленькую боковую дверь, которая по неосторожности была оставлена незапертой. Она ворвалась в караульную комнату и нашла там Анвити, который малодушно залез под одну из лавок, служащих постелями для жандармов, отправляющих караул. Его вытащили оттуда, не обращая внимания на его крики и мольбы; вывели его из казармы, и тут, на улице, началось демонское мучение, которое продолжалось и над его трупом. Его протащили по всей улице San Barnaba, потом через Дворцовую площадь (Piazza del Corte), мимо герцогского дворца, где стоял караул из нескольких национальных гвардейцев, потом через Quattro mal cantoni и Bassa dei Magnani, через Piazza grande (главную площадь), где стоял другой караул национальной гвардии, и остановились только у швейцарской кофейной в улице San Michèle, по которой в это время гуляло, по обыкновению, множество порядочно одетых людей. Тут, велев подать лимонаду своей почти безжизненной жертве и насытив свою ненависть самым жестоким образом, они, наконец, повалили Анвити на одну из мраморных ступеней и отрубили голову ему саблею. Тело, как мне говорили, еще затрепетало под этим ударом. Прибавляют, и, кажется, справедливо, что один из каннибалов отрубил пальцы рук у трупа и сосал кровь, которая потекла из перерезанных жил; что несколько уличных мальчишек плясали над обезглавленным трупсм. Толпа вышла из кофейной и ходила почти по всем улицам и частям города. Некоторые несли голову, воткнутую на саблю, другие тащили труп по пыли; наконец, воротились на главную площадь после этой безумной оргии, продолжавшейся два часа, и, остановившись перед Colonna della Piazza -- колонною без капители, служащею и памятником, и центральным столбом, от которого считаются мили, положили голову на вершину колонны и, заставив оркестр слепых скрипачей играть, начали плясать карманьолу вокруг ужасного трофея.
"Было 9 часов. Толпа, насытившаяся кровавою сценою, утомленная криком и бешенством, начала расходиться, хотя поклялась, что голова останется выставлена на колонне три дня. Несколько рот пьемонтских солдат, еще стоявших в городе, отважились войти в толпу и разогнали ее. Голова в страшно искаженный труп были отнесены в городской госпиталь и оттуда тайком перенесены для христианского погребения. При осмотре изувеченного тела нашлось на одном туловище 23 раны от острых орудий и одна рана пулею.
"Событие, рассказанное мною со всею возможною для меня точностью в обстоятельностью, конечно, ужасно; но точно того же можно бы ожидать от дурных классов черни в каком угодно городе какой угодно другой страны. Гораздо печальнее этого неистовства кажется мне то, как держали себя хорошие классы жителей и правительство до кровавого дела и после него. Я слышал только об одном хорошо одетом человеке, который пытался вступиться за Анвити у швейцарской кофейной и убеждал толпу, что теперь, когда Анвити уже мертв, они должны, по крайней мере, не подвергать трупа напрасному поруганию. Но он должен был замолчать, потому что грозили "расправиться" с ним таким же образом. В убеждениях и робких упреках недостатка не было, но я не слышал, чтобы карабинеры в казармах или караулы национальных гвардейцев на двух площадях, или какой-нибудь солдат или гражданин нанес или получил удар, защищая -- не говорю, злодея, -- но закон. Толпа целых три часа владычествовала в городе; она могла бы господствовать в три дня, если бы захотела, потому что, как я говорил, в последние месяцы вооруженной политической силы почти не было и нет в Центральной Италии".