Вот рассказ корреспондента Daily News:
"Парма, 6 октября.
"Полковник граф Анвити имел 48 лет от роду, происходил из Пиаченцы и был потомком древней фамилии. В очень молодых годах он вступил в армию Марии-Луизы и скоро стал известен пармскому народу своею ненавистью к либеральной партии в герцогстве. При восстановлении Карла III полковник Анвити стал близким другом его и исполнителем тех дел, которые были причиною смерти молодого герцога. Жестокость полковника была так велика, жертвы его зверства были так многочисленны, что при смерти герцога он был уже предметом всеобщих проклятий. Почти каждый день наказывались палками люди по его распоряжению; старики посылались в тюрьму без суда и следствия единственно под гем предлогом, что они либералы. Не раз он выбегал, как бешеный, из кофейной и тащил какого-нибудь горожанина в цирульню, чтобы там обрить ему бороду, потому что борода, по его мнению, была признаком революционных замыслов. Его неистовства были так многочисленны, что в 1855 году был сделан по нем выстрел из пистолета, когда он переходил через улицу Santa Lucia. Предполагаемые виновники этого покушения были осуждены, и один из них, Андреа Карин", был расстрелян, несмотря на ходатайство о помиловании, представленное герцогине председателем военной комиссии, которая судила его. Я имел случай рассматривать документы этого постыдного процесса и вынес яз разбора их убеждение, что не было и тени юридического доказательства в оправдание казни Карини. Из предполагаемых соучастников этого несчастного молодого человека один, Франческо Паницца, был осужден на заключение в тюрьму на всю жизнь, а другой, Изола Джузеппе, на двадцать лет такого же наказания. Выстрел был сделан против цирульной, которую содержал некто Марио Феррари. При самом начале следствия показание этого человека служило доказательством невинности Карини и других обвиненных с ним; потому несчастный Феррари был брошен в тюрьму, и через два дня нашли его повешенным на решетке тюремного окна. Общее мнение говорило, что полковник Анвити тайно велел задушить цирульника, чтобы сбыть с рук единственного свидетеля, который мог спасти предполагаемого преступника. Карини был отцом многочисленного семейства и имел двух братьев, которые по ремеслу своему -- мясники. Я не без намерения делаю это замечание, потому что, по слухам, родственники Карини играли главную роль в кровавой сцене вчерашнего дня. По отъезде герцогини пармское правительство получило юридическое доказательство невинности Карини, потому что человек, который выстрелил в полковника, сознался в своей вине.
"При самом начале национального движения Анвити бежал в Церковную область. Но вот у него родилось намерение возвратиться в свой родной город, чтобы составить заговор против нового правительства. Вчера он выехал из Болоньи с поездом железной дороги, отправляющимся в час пополудни. Он оделся в платье фермера. Поездка шла удачно до той самом минуты, когда поезд прибыл к речке Энце, перед которой вагоны теперь принуждены останавливаться, потому что мост сломан; пассажиров перевозят на другой берег в омнибусах Как только полковник Анвити сел в один из этих омнибусов, он, хотя и был переодет, был узнан человеком, которого прежде наказал палками. Потому, когда поезд пришел на Пармскую станцию, несчастному полковнику не дали продолжать его пуги в Пиаченцу. Человек, узнавший его, вытащил его из кареты и повел в город среди проклятий толпы. Ярость народа была так велика, что несколько национальных гвардейцев, случайно бывших на станции, только с величайшим трудом могли удержать это раздражение. Когда толпа дошла до городских ворот, с нею встретился полковник Дода, который, узнавши в чем дело, поехал подле арестованного, чтобы защищать его. Поблизости попалась карабинерская казарма, у которой стояли часовые; Анвити был передан под стражу им, и толпа разошлась. Но известие о том, что схвачен Анвити, дошло до дома, в котором жена, братья и дети Карини еще скорбели о казни своего невинного родственника. Имя графа быстро пробудило чувство мщения, и в несколько минут собралась у карабинерской казармы толпа, жаждавшая крови. При первом приливе народной волны карабинеры (их было всего шесть человек) заперли дверь казармы, но дверь была выломлена толпою, которая ворвалась в дом и стала обыскивать комнаты. "Он не уйдет от нас, -- слышалось со всех сторон, -- правительство теперь не обманет народ; ему не удастся спасти Анвити, как спасло оно других злодеев" (надобно сказать, что в сентябре месяце два агента герцогского правительства были счастливо спасены от народного гнева). Обыскали первый, второй, третий этаж казармы, обыскали чердак -- Анвити нигде не было. Раздраженная толпа обращала уже свою ярость против карабинеров, когда страшный крик послышался из подвального этажа. Один из искавших нашел несчастного пленника, и Анвити погиб. Тело его потащили по улице Св. Барнабы; голова трупа была отрезана и положена на верх мраморного памятника, поставленного Бурбонами в память Иосифа I. Вся эта сцена продолжалась не более четверти часа, не более того времени, сколько нужно было для присылки вооруженной силы. Барабаны национальной гвардии собрали вооружившихся граждан, регулярные войска поспешили присоединиться к ним, и в половине седьмого толпа была рассеяна, отрезанная голова снята с памятника и труп жертвы отнесен в дом, где ставятся покойники перед похоронами. Пармское правительство сделало все, что зависело от человеческой предусмотрительности, для предотвращения этого великого преступления, но оно совершилось так быстро, что нельзя было предотвратить его. Прибыв сюда вечером, я нашел Парму в ужасе от воспоминания о кровавой сцене, осквернившей ее улицы. Было уже сделано много арестов, но говорят, что истинные виновники преступления уже скрылись из города".
Вот еще небольшой отрывок из письма, напечатанного в Siècle:
"Полковник Анвити, хотя и носил графский титул, был человек без всякого образования. Будучи главнокомандующим маленькой пармской армии и генерал-директором полиции, он имел безграничную власть, которою пользовался для совершения всевозможных жестокостей. Он находил удовольствие в том, чтобы присутствовать при наказаниях и оскорблять свои жертвы в ту минуту, когда палач бил их. По очень сильным уликам его обвиняют в том, что он повесил в тюрьме несколько человек без всякого суда над ними".
Вот еще несколько строк из Opinione:
"Анвити на Пармской станции был узнан человеком, который, как говорят, был подвергнут телесному наказанию, присутствуя при наказании, полковник ругался над ним во все продолжение наказания".-- "Кофейная" в которую народ притащил полумертвого Анвити из казармы, была та самая, где в прежние времена любил он сидеть, хвалясь телесными наказаниями и другими жестокостями, которые делал".-- При восстановлении порядка несколько человек из толпы было ранено. Тот, который держал отрезанную голову, не отдавал ее, пока сам [не] получил семь ран. Его ярость объясняется тем, что он подвергался телесному наказанию в присутствии Анвити, который всегда присутствовал при телесных наказаниях и при каждом удаое ругался над своими жертвами, приговаривая: "Вот тебе за viva l'Italia, вот тебе за слова: прочь австрийцев!" и т. д.".
Не останавливаясь на нравственных качествах Анвити, мы соберем из этих рассказов только те черты, которые прямо относятся к сцене 5 октября. Но прежде всего сделаем несколько замечаний.
Телесное наказание в Италии имеет значение, какого не имеет даже во Франции. Итальянец даже самого низкого звания чувствует обидность удара точно так же, как в других странах человек светского общества. Он считает, что удар на всю жизнь обесчестил его и что эта обида может быть омыта только кровью оскорбителя, как у нас удар по щеке. Надобно также вспомнить, что прежняя беспредельная уверенность жителей Пармы, Модены и проч. в легкости присоединения к Пьемонту в последнее время сменилась столь же беспокойными опасениями: они видят опасности со всех сторон, повсюду подозревают злоумышления и заговоры. Вспомним также вспыльчивость итальянского характера и то, что носить при себе кинжал -- между итальянцами не такая редкость, как у других европейцев.