"К счастию, не весь Пьемонт разделяет мнения или апатию правительства, и если вверху летаргия, то внизу есть жизнь, и жизнь здоровая. Кажется, как будто деятельность, прежде исключительно принадлежавшая правительству, перешла к журналистике. В Турине явилось множество дешевых газет: они продаются в большом количестве, находятся в руках каждого; а то показывает, что начинает пробуждаться интерес к свободному обсуждению дел. Не только число газет возросло, но и характер их чрезвычайно улучшился. Каждый, кто помнит высокопарную декламацию и нелепую полемику, составлявшую характер сардинской журналистики до войны и во время войны, замечает чрезвычайную перемену. Это несомненно служит началом здорового выражения общественного мнения, которого до сих пор почти не было в Сардинии. Ныне в газетах господствует серьезность, показывающая, что в Пьемонте есть люди, понимающие важность настоящей минуты. Тон газет стал гораздо спокойнее прежнего; в них стало меньше цветистой фразеологии, политические идеи стали формироваться.
"Заметим же, что все газеты, почти без всяких исключений, стали в оппозицию правительству и требуют, чтобы оно пробудилось от своей летаргии. Но еще отраднее этой оппозиции то, что многие из них поняли, что такое нужно для прекращения летаргии правительства, поняли, что для этого нужно созвать парламент. Так, например, в нынешнем нумере своем Diritto, газета, стоящая во главе этого движения, оканчивая прекрасную статью о внутренней реформе, спрашивает, имеет ли министерство власть составлять новые законы без согласия парламента, потому что эта исключительная власть была дана ему только на время войны. Статья могла бы идти дальше и сказать, что нынешнее министерство не получило права существовать, потому что власть его не была утверждена палатами, которые еще не собирались со времени воины".
Нельзя не согласиться с автором этих писем, что сардинское правительство решительно не исполняло до сих пор своей обязанности в деле итальянского единства. Правда, велики затруднения и страшны опасности, отнимавшие у него прежнюю смелость и решимость. Последняя война поставила Пьемонт в великую нравственную зависимость от Франции. Мало того, 50.000 французского войска остаются в Ломбардии, чтобы обеспечивать со стороны сардинского правительства исполнение обязанностей повиновения, возлагаемых на него, по мнению императора французов, благодарностью за помощь в войне. Австрия обнаруживает замысел возобновить войну, как только убедится, что Франция не станет вновь защищать Италию. Но как ни велики опасности, все-таки следовало делать, по крайней мере, то, в чем не было риска. И если б это было сделано, теперь Сардиния могла бы уже не бояться никакого риска за себя и за остальную Италию. В самом деле, кто мог помешать Сардинии усиливать свою собственную армию, кто мог помешать ей помогать своими советами временным правительствам Центральной Италии, руководить их действиями и после каждой новой меры, принятой ими в пользу единства, принимать соответственную меру в собственных владениях? Сардиния могла бы говорить, что вынуждена к такой политике общественным мнением, следует ей только из опасения пробудить революционные беспорядки своим бездействием. Если бы она поступала хотя таким образом, она имела бы теперь 150.000 собственного войска и 100.000 войска в Центральной Италии. С такими силами она не нуждалась бы ни в чьей защите от австрийцев. Что же касается до французских войск, остающихся в Ломбардии, события давно доказали, что император французов колеблется употреблять их даже против революционных правительств Средней Италии, не имеющих армии; тем менее мог он до сих пор употребить их против законного правительства союзной с ним державы. Но напрасны были все внушения расчета, все требования сардинского народа, все просьбы и усилия остальных итальянцев: сардинское правительство руководилось исключительно угодливостью перед Францией и, оставляя само себя беззащитным против австрийцев, оставляло беспомощной Центральную Италию.
Такая жалкая политика Пьемонта в значительной степени извиняет медлительность и слабость, которую обнаруживают правительства Центральной Италии до последнего времени, хотя все-таки нельзя не сказать, что они изменяют обязанности, лежащей на правительствах в критические времена, оставаясь позади народных требований, вместо того чтобы руководить ими и идти впереди народа. Они допустили ослабнуть народному доверию к ним и этим объясняется пармская сцена 5 октября: толпа прямо говорила, что хочет расправиться сама с графом Анвити потому, что не надеется на правительство. В последнее время правительства Центральной Италии начали, кажется, понимать свою ошибку; по крайней мере, стали они с половины сентября повиноваться общему голосу, требовавшему от них большей решительности. Мы знаем, что в последние недели диктаторы герцогств {Пармского и Моденского.-- Ред. }, Тосканы и Романьи декретировали много мер, клонящихся к установлению фактического единства между их областями и Пьемонтом: они постановили, что официальные действия сардинских властей должны быть признаваемы и в Центральной Италии, например, полиция Тосканы или Романьи обязана исполнять решения сардинских судов, если лица или имущества, которых касается решение, находятся в этих землях; они постановили также, что ученые степени, даваемые сардинскими университетами, признаются и в Центральной Италии; они ввели сардинский уголовный кодекс, провозгласили, что Центральная Италия принимает сардинскую конституцию; они решили, что должно быть установлено единство мер и веса между Сардинией и Центральной Италией и введена сардинская монетная система; объявили, что в их землях не нужны особенные паспорты или визы для путешественников, имеющих паспорт или визу от Сардинии, и уничтожили таможни между Сардиниею и Центральной Италией; наконец, для всех официальных актов они приняли формулу, показывающую расширение власти сардинского правительства на Центральную Италию: "В царствование Виктора-Эммануила, избранного короля"; приняли сардинский герб и флаг. Постыдно сказать, что во всех этих мерах они не получили ободрения со сто" роны сардинского правительства, -- мало того, сардинское правительство до сих пор не выразило даже, согласно ли оно на вти меры хотя тогда, когда они уже исполнены. Из правителей Центральной Италии пармский и моденский диктатор Фарини, с самого начала действовавший решительнее тосканского своего товарища -- Риказоли и романьольского -- Чиприани, раньше их понял и необходимость в этих мерах для осуществления народных требований. Его влиянию и примеру надобно главным образом приписать то, что два другие диктатора начали хотя отчасти исполнять свою обязанность. В последние недели гораздо деятельнее прежнего занялись правительства Центральной Италии и устройством военных сил. Говорят, что Фанти, назначенный, наконец, главнокомандующим центральной итальянской армии, надеется скоро иметь 60.000 войска вместо прежних 20.000. Кажется, что дано несколько больше свободы энергическому Гарибальди, которому прежде самым тесным образом связаны были руки.
Все это прекрасно, хотя следовало бы, по крайней мере теперь, тосканскому и романскому правительствам решительнее отбросить апатию и медлительность, остатки которой все еще слишком заметны в их действиях, как будто бы только против воли вынуждаемых у них только требованиями народа и влиянием Фарини. Но мы боимся, не окажется ли в результате, что невознаградима потеря долгих месяцев, пропавших в бездействии, не окажется ли при наступлении решительной минуты, что прежняя апатия правительств Центральной Италии и продолжающееся малодушие сардинского правительства безвозвратно повредили делу итальянского единства. Мы боимся, не застанут ли Центральную Италию все еще не приготовившеюся к обороне те попытки к восстановлению прежнего порядка вещей, слухи о которых усиливаются с каждою неделею, и когда настанут дни борьбы, не пропустит ли сардинское правительство по своему малодушию тех минут, в которые помощь его могла бы спасти Центральную Италию {Письмо из Флоренции, напечатанное в этой книжке, изображает вещи в свете, гораздо более отрадном, нежели в каком представляются они нам. Мы понимаем, что трудно очевидцу воскресения народа не очароваться, не забыть на минуту о грозе, собирающейся над светлым праздником. А если не иметь в виду опасностей, то, разумеется, легко осудить тех людей, которых порицает наш корреспондент Мы боимся того, что когда увидят нужду обратиться к зтим людям, будет уже поздно.}.
Давно известно, что в Мантуе собираются так называемые войска герцога моденского и великого герцога тосканского, т. е. наряжаются в моденские и тосканские мундиры австрийские солдаты. Масса прежних тосканских и моденских войск осталась на родине, чтобы служить национальному делу, но было в той и другой земле по нескольку сот человек преторианцев, которые удалились в австрийский лагерь со своими государями. Тотчас же по заключении Виллафранкского мира эти немногие дезертиры были обращены в кадры для принятия в свои ряды гораздо многочисленнейших товарищей из австрийской армии. Благодаря этой простой системе переодевания, отряды, называющиеся теперь армиями герцога моденского и великого герцога тосканского, стали довольно многочисленны, и теперь достоверно, во-первых, то, что они предназначаются к вторжению в Модену и Тоскану, а во-вторых, что в связи с этим вторжением приготовляется нападение на непокорные земли с противоположной стороны: папские войска давно уже стоят на границах Романьи. Если бы под командою Кальберматтена, начальника так называемой папской армии, находились только прежние солдаты Пия IX, они не представляли бы большой опасности для Романьи. Но и тут производится тот же фокус, как с мнимыми корпусами герцогов моденского и тосканского. Каждый день присылаются в лагерь Кальберматтена партии переодетых австрийских солдат под именем рекрутов, навербованных в Церковной области. Месяца два тому назад количество кальберматтеновых войск не увеличивалось от этих присылок, потому что настоящие уроженцы Церковной области уходили из армии целыми толпами, не желая сражаться против соотечественников, делу которых сочувствуют. Но, разумеется, когда все они ушли, а австрийцы все продолжают приходить, то сила армии возрастает. Она значительно увеличилась также через поступление нескольких тысяч швейцарцев, ушедших или удаленных из Неаполя. Читатель знает, что старинные договоры швейцарских правительств о службе швейцарцев иностранным державам, или так называемые капитуляции, не возобновляются с той поры, как демократическая партия в Швейцарии окончательно взяла верх над патрициями1, продававшими своих соотечественников реакционным правительствам Италии, нуждающимся в иностранных войсках для поддержания своей непопулярной политики. Летом нынешнего года кончался срок швейцарским капитуляциям в Неаполе. Неаполитанское правительство объявило, что оно оставит швейцарские полки на своей службе, но что они должны называться уже не швейцарскими, а неаполитанскими, и вместо своих кантональных знамен иметь неаполитанские. Это показалось обидным швейцарским солдатам, которые, разумеется, презирали неаполитанское войско; а еще важнее то, что с переименованием в неаполитанских солдат они опасались потерять высокое жалованье, которое получали до той поры, и быть сравнены в денежном отношении с неаполитанскими, получающими денег меньше их. В одном из их полков вспыхнул мятеж, солдаты беспорядочною толпою бросились на дворцовую площадь, объявляя, что требуют возвращения своих знамен или отставки. В сущности, они были правы, и если в опрометчивости нарушили дисциплину или даже совершили преступление, убив и переранив нескольких офицеров, останавливавших движение, следовало разобрать дело судебным порядком и наказать виновных, не подвергая всех без разбора убийству. Но в Неаполе господствуют иные понятия и правила: по толпе солдат, собравшихся на площади и ограничивавшихся просьбами, пустили картечь, потом ударили на них в штыки. После того, разумеется, нельзя было терпеть в Неаполе и других швейцарских полков, раздраженных предательским истреблением своих товарищей. Швейцарцы получили отставку, то есть дано было им всем то самое, чего некоторые просили до резни; для чего же было стрелять картечью и колоть штыками?-- спросит читатель. Подобные вопросы неуместны относительно Неаполя. Там все делается не потому, чтобы могло быть нужно или полезно, а просто потому, что так вздумалось поступить. Но мы ведем речь об источниках усиления папской армии, а не о принципах, по которым ведутся дела в Неаполе. Большая часть швейцарцев, удаленных из Неаполя, поступила в папскую армию, стоящую на границах Романьи. Благодаря этому и переодетым австрийцам, армия получила солдат, пригодных не для одного грабежа, как прежде, но и для грабежа, и для сражений. С недели на неделю ждут столкновений между нею и корпусом инсургентов, давно стоящим против нее под командою Гарибальди. Несколько раз уже разносились слухи о схватках, впрочем, еще преждевременные; но Гарибальди на-днях отдал по своему корпусу приказ, говорящий о близости решительных действий. Понятно, почему папские войска медлят нападением: кардиналы со дня на день ждут, что император французов формально выразит намерение вступиться за них или позволит австрийцам прислать для усмирения Романьи корпус уже без переодеванья. Кроме австрийцев, есть у папы другие помощники. Давно уже известно, что король неаполитанский готов послать свои войска для усмирения Романьи; они уже придвинуты к папским границам, и свидание короля с папою в Кастель-Гандольфо положительно имеет целью переговоры об этом пособии. Не одно только сходство принципов между папским и неаполитанским управлением, не одна только преданность неаполитанского правительства интересам папы возбуждает в короле усердие помочь усмирению Романьи: есть у него и прямая собственная надобность постараться об этом деле. Неаполь наполнен слухами, будто бы Гарибальди хочет вступить в неаполитанские владения, чтобы его корпус послужил точкою опоры для восстания, на которое готовы жители всех неаполитанских провинций, от одного конца королевства до другого. При всей неправдоподобности такого движения, неаполитанское правительство серьезно боится его, слишком хорошо зная, как легко оно могло бы воспламенить все население королевства. Говоря о вступлении на престол нового короля, мы замечали, что пока можно еще и не сообщать никаких подробностей об этой перемене, потому что она не произвела ровно никакой перемены в системе неаполитанского управления. Действительно, до сих пор все остается в этом королевстве попрежнему, стало быть, не уменьшилось, а, напротив, увеличилось общее недовольство, господствовавшее в Неаполе при Фердинанде II, усилившись и ожесточившись от разочарования в надежде на реформы, которых ожидали от нового короля.
Таким образом, с одной стороны собираются, при первом разрешении от Наполеона, вторгнуться в Центральную Италию австрийцы в мундирах солдат герцога моденского и великого герцога тосканского, с другой стороны собираются вторгнуться в мундирах папских солдат те же австрийцы, с примесью действительных папских солдат. В случае надобности они будут подкреплены войсками короля неаполитанского. Могут получить они подкрепление и от Испании: давно уже ходят слухи, что Испания претендует на право вступиться за герцога пармского, принца испанской династии, предлагает свои услуги и папе, по своему усердию к католичеству, а больше для того, чтобы этою услугою превратить в милость досаду кардиналов, которые сердятся на Испанию с той поры, как во время последней революции конфискованы там огромные владения монастырей. Испания готовит теперь очень большое войско -- от 30 до 50 тысяч -- для экспедиции против некоторых мароккских разбойничьих племен, беспокоящих ее владения на африканском берегу. Мароккские разбойники, конечно, достойны наказания; но почему же, если будет разрешение от Франции и просьба от папы, не обратить хотя часть этих сил и на усмирение инсургентов Романьи, которые хуже всяких разбойников в глазах каждого порядочного консерватора? Вот мы уже насчитали довольно сил для нападения на инсургентов; но австрийцы со дня на день ждут, что Франция позволит им войти в непокорные области в собственных мундирах, а у них войска в собственных мундирах в Венеции сосредоточено, говорят, до 250.000 человек. Притом -- почему знать? -- могут и французы, оставленные в Ломбардии, пособить делу укрощения гнусных убийц Анвити и еще более гнусных для консерватора либералов, непокорство которых довело дело до того, что Анвити, вместо того, чтобы вешать других, сам подвергся смерти.
Мы все говорим о фактах, о солдатах, а до сих пор еще не упомянули о том, в каком положении находится итальянский вопрос по дипломатическим переговорам, известия о которых занимают всего больше места в газетах. Читатели знают, как мало значения мы придаем этой стороне дела. Осмелимся даже признаться, что с тех пор, как мы пишем эти обзоры, мы не прочли до конца ни одной из тысяч напечатанных по итальянскому и другим делам депеш, которые для многих кажутся столь важными, а иногда даже и очень интересными. После такого признания мы уже очень смело можем прибавить, что ход цюрихских; конференций, опечаливших своей ничтожностью даже терпеливейших любителей этого рода совещаний, очень мало интересовал нас. Кажется, конференции покончились, -- мы не поручимся, впрочем, верно ли мы запомнили известие, слишком бегло прочитанное нами, -- быть может, оно говорило только, что цюрихские конференции скоро кончатся, а быть может, говорилось в нем и совершенно противное -- именно, что конференции еще не скоро кончатся. Читатель, надеемся, простит нашу невнимательность и забывчивость. А впрочем, нет, мы не ошиблись: должно полагать, что цюрихские конференции кончились, потому что подписан в Цюрихе трактат, подтверждающий все условия Виллафранкского мира, но, впрочем, подтверждающий их, по какой-то странности, очень недостаточно, так что для достаточного подтверждения нужно созвать европейский конгресс. Опять изменила дрянная память: трактат не подписан еще, а только подписывается. Но, впрочем, беда невелика: подписан ли он или еще только подписывается, это не составляет большой разницы. Во всяком случае, консерваторы и мы вместе с консерваторами, которых обыкновенно защищаем против либерального легкомыслия, были очень утешены известием, -- какого, впрочем, всегда и ожидали, -- что подписываемый или подписанный в Цюрихе трактат действительно подтверждает все виллафранкские условия. Зато опечалены мы были подтверждением также постоянного нашего ожидания, что хотя трактат и подписан и виллафранкские условия подтверждены, но конференции с трактатом своим не могли решить ни одного из вопросов, определяемых этими условиями, кроме только одной передачи Ломбардии, то есть уже совершившегося факта, о котором не было никаких споров, следовательно, не нужно было и никаких переговоров. Что касается остальных вопросов, особенно восстановления низвергнутых правительств Центральной Италии, то эти вопросы передаются на решение конгресса, потому что не решены, хотя в то же время и решены, и, например, положено, что низвергнутые правительства должны быть восстановлены.
Как постичь всю эту тонкость и решенную нерешенность или нерешенную решенность, мы, к сожалению, решительно не решаемся и отгадывать. Но если забыть о ней, как будто бы и не было нами прочитано ни одного известия о цюрихских конференциях, и просто, без помощи всяких дипломатических сообщений и объяснений сообразить, чем должны были кончиться цюрихские конференции по известному всем положению фактов, тогда можно будет понять, в чем должно состоять дело. Франция покровительствует Австрии; потому Австрия несговорчива и подняла такие страшные притязания, что Сардиния не могла согласиться ни в чем, кроме того, что согласна принять Ломбардию, которую давно приняла. Затем Франция и Австрия подтвердили, что остаются при виллафранкских условиях, то есть Франция обязывается по мере возможности поддерживать на европейском конгрессе австрийские требования, на которые уже согласилась в Внллафранке, -- обещание, кажется, совершенно лишнее. Сардиния осталась к Австрии в прежних отношениях, и упрямство это принуждает Францию и Австрию передать дело европейскому конгрессу. Да, мы забыли, что в известиях о результате цюрихских трудов есть две вещи, которых можно было и не ожидать: во-первых, кроме того, что Сардиния обязана принять на себя часть австрийского государственного долга, соразмерную населению провинции, отошедшей от Австрии, -- и, лучше сказать, не соразмерную, а гораздо большую, -- кроме этого, Сардиния обязана еще уплатить Австрии вознаграждение за уступку Ломбардии; говорят, что величина этого платежа определена в 40 миллионов гульденов (26 миллионов р. сер.) Это хорошо. Во-вторых, оказывается, что Франция должна также получить от Сардинии вознаграждение за свою помощь, -- имя вознаграждения заменяется, впрочем, названием простой уплаты за продовольствие и амуницию, которыми сардинские войска пользовались из французских магазинов; говорят, что эта уплата не превышает 60 миллионов франков, -- мы полагаем, что она может оказаться и более значительною. Прибавляют, что по затруднительности такого платежа для сардинских финансов, расстраиваемых уплатою вознаграждения Австрии, может поступить взамен его Савойя. Читатель помнит, что перед войною ходил слух, будто Кавур купил помощь Франции и надежду на приобретение Ломбардии, Венеции и Центральной Италии -- согласием на присоединение Савойи к Франции. Потом и во время войны, и особенно по ее прекращении постоянно происходили и продолжаются в Савойе попытки поднять агитацию для выражения жителями ее желания присоединиться к Франции. Но дело представляет много затруднений, потому что расширение французских границ возбудило бы слишком сильное неудовольствие в других державах. На этом основании мы без доказательств более несомненных не будем предполагать во французском правительстве стремления к обмену денежного требования с Сардинии на уступку Савойи. Но как бы то ни было, мы видим, что сардинцы и ломбардцы должны расплатиться за свое соединение дороже, чем ожидали.
Итак, война не решила итальянского вопроса; не решили его и цюрихские конференции: теперь возлагается надежда на европейский конгресс. Как сильна должна быть надежда на удовлетворительное устройство итальянских дел конгрессом, будет нам время поговорить тогда, когда он соберется, а теперь пока идет речь еще о том, соберется ли он. Английское правительство говорит, что может принять участие в устройстве судьбы Италии только в таком случае, если основанием ему будет принята свободная воля самих итальянцев; Morning Post, орган нынешнего министерства, объявляет, что низложение прежних династий и выражение желания присоединиться к Пьемонту английское правительство признает фактом не только совершившимся, но и законным, и не может одобрить никакого действия или решения, которое вело бы к его нарушению. А между тем, по Цюрихскому трактату Франция с Австриек) подтверждают свое прежнее решение о восстановлении низложенных династий. Итак, надобно еще подождать, каким способом успеют склонить Англию к согласию на участие в конгрессе.