Но читатель, конечно, знает, что уже придуман способ согласить обязательство, принятое Франциею, с "свободным желанием" населения Центральной Италии. Этого легко достичь через восстановление низложенных династий. Из разных возможных переделок Франция и Австрия остановились пока на следующей. Часть Пармского герцогства присоединяется к Пьемонту -- итак, Пьемонт не может жаловаться. Другая часть этой земли присоединяется к герцогству Моденскому, и все это вместе отдается бывшему герцогу пармскому. Великий герцог тосканский получает обратно свои прежние владения. Предварительно герцог и великий герцог объявляют, что каждый из них дает отдаваемой ему стране "либеральную конституцию". Эти конституции составляются по общему согласию Франциею и Австриею, впрочем, будут походить более на французскую, чем на австрийскую, во-первых, сообразно тому, что Франция теперь сильнее, стало быть, и понятия ее имеют перевес над австрийскими в общих совещаниях, во-вторых, и потому, что австрийская конституция не так либеральна, как французская, а тут нужен либерализм. После этого объявления предлагается жителям Модены (и части Пармской области) и Тосканы, хотят ли принять герцога и великого герцога, дающих им такие либеральные конституции. Но читатель помнит, что мнение должно быть выражено жителями свободно; для этого предварительно принимаются меры для освобождения их от происков и нравственного принуждения со стороны Сардинии, потому что по отчетам графа Резе и графа Понятовского, бывших в той части Италии по поручению французского правительства, Сардиния терроризирует Парму, Модену, Тоскану, и решение этих стран о присоединении к Пьемонту было вынужденное. Какие именно меры нужно будет принять для освобождения их от пьемонтского угнетения, будет зависеть от удобства обстоятельств: быть может, удобно будет ввести в эти области французские войска; быть может, найдутся средства иначе обеспечить свободу жителям при выражении согласия на покорность герцогу и великому герцогу. Но в том парижский политический круг не сомневается, что при надлежащем обеспечении свободы выражения мнений в Тоскане и Модене с прибавляемой к ней частью Пармы большинства голосов будет подано в пользу герцога и великого герцога. Таким образом, условия Виллафранкского мира относительно этих стран исполнятся по свободному желанию самих жителей.
Герцог моденский взамен своего герцогства, передаваемого герцогу пармскому, получает денежное вознаграждение.
Само собою разумеется, что подробности этого плана могут измениться, но для нас важна сущность его.
Излагая его, мы не говорим о Романье: это потому, что судьба ее решена Франциею гораздо определительнее, нежели участь Тосканы и герцогств. Положительно и достоверно известно, что Франция решилась восстановить в ней власть папы. Этого требует от Наполеона необходимость. Он не хочет слишком раздражать ультрамонтанскую партию, а она не простила бы согласия на присоединение Романьи к Пьемонту. По всей католической Европе уже поднята агитация в этом духе. Французские епископы принимают в ней деятельное участие. В бордосской речи император выразил порицание волнению, которое они производят своими "пастырскими посланиями" (mandements), но в той же речи он сказал, что не захочет отнятия провинций у папы. Ультра-монтанским газетам запрещено печатать "пастырские послания", но Univers, главная из них, объявила своей публике об этом запрещении твердым и гордым тоном, с угрозами, выражающими сознание, что правительство не может не уступить требованиям ультрамонтанской партии. А между тем, именно в Романье восстановление прежнего порядка потребует наибольших усилий, потому что раздражение против него там глужбе укоренилось в массе, чем где-либо в Италии. Мы приведем одно из писем итальянского корреспондента Times'а, показывающее и силу, и причины этого чувства.
"Феррара, 7 октября.
"Вчера обедал я в общей зале гостиницы св. Марка в Луго. За разными столами сидели люди почти из всех частей Романьи. Обмен слов от одного стола к другому скоро произвел общий разговор" благодаря сообщительности итальянского характера. Луго -- торговый город, и его ярмарка знаменита по всем легатствам. Большинство обедавших были фермеры и мелкие купцы, но некоторые из присутствовавших принадлежали к сословию более образованному. После нескольких мелочных замечаний разговор обратился к общему предмету разговоров по всей Италии -- к политике. Уверенность этих людей в том, что они избавились от монашеского управления, равнялась твердостью своею только силе ненависти, с которою все они говорили о нем. Мне вздумалось, что можно теперь испытать их, и я сказал, что "во всяком случае" легатства наверно останутся под отдельным светским управлением, "если бы даже" они снова признали верховную власть папы. В их ответе не было досады, не было неудовольствия на мое неблагоприятное для них предположение. Они отвечали спокойным тоном железной, непоколебимой решимости. Не будет моего "если бы даже" и "во всяком случае". Они говорили, что их освобождение от монахов -- дело конченное, безвозвратное, независимое ни от каких случайностей.
"Вы знаете, -- сказал студент из Форли, -- что жителей в четырех легатствах2 более миллиона. Половина этого числа погибла бы, прежде чем какая бы то ни было человеческая сила успела восстановить папское владычество над другою половиною. Описывают очень мрачными красками ужасы войны, но что значит всякая другая война по сравнению с междоусобною? Страсти нашего народа сдерживаются святою надеждою, что ему будет оказана справедливость. Но пусть Австрия или какая-нибудь другая большая держава попробует усмирить нас, и вы увидите, что ярость вспыхнет.^ Я не дам тогда двух байоков3 за жизнь монаха на нашей земле. Образ действий монахов подвергает наше терпение самому трудному испытанию. Одного из них заставили служить Те Deum4 спокойным, но положительным объяснением, что иначе его жизнь будет в опасности В Форли мы, миряне, отслужили Те Deum сами. Во многих городах в это воскресенье не служили мессы. В одних духовенство не хотело служить ее, в других мы не допустили его служить. Между монахами и нами смертельная вражда, и она вспыхнет дикою, кровавою, открытою войною, если какая-нибудь могущественная держава примет их сторону против нас. В нашем видимом спокойствии, в "том удивительном порядке, соблюдать который мы обещались друг другу, есть расчетливость и система. Мы все единодушны. Мы не сделаем ни шагу без совершеннейшего согласия и взаимного обязательства. Мы теперь как стая собак на своре. Горе тем, которые заставят нас сорваться со своры! Пусть Европа судят о нашей непоколебимой твердости по нынешней нашей умеренности, по силе, с которою мы сдерживаем себя!"
"Подле меня сидел мелкий торговец из Ponte Lago Scuro, лежащего близ Феррары. Он кивал головою в подтверждение каждому слову форлийского студента, и когда студент кончил, он продолжал:
"Чего мы не делали для примирения, для дружелюбного соглашения! Поезжайте по нашей области, на каждом шагу вы увидите арки и другие памятники, построенные для встречи Пия IX, когда он в последний раз путешествовал по нашей провинции, два года тому назад. Мы готовы были позабыть последние десять лет и приветствовать кроткого первосвященника, который начал свое правление святым восклицанием: Benedite, о Dio, airitalia! -- "боже, благослови Италию!" Мы были готовы отказаться от мацциниевых демагогов, лишивших его престола; извинить многое тем страхом, которому он подвергался, дурными иноземными влияниями, под которыми произошло восстановление его трона. Мы готовы были, -- бог тому свидетель! -- сложить все порицание за его дурное управление с него на его недобросовестных советников. Мы были убеждены, что ему нужно только приехать к нам, увидеть и услышать нас, чтобы рассудить между нами и нашими притеснителями. Папа приехал, видел нас, -- что же он сказал нам, что сделал для нас? Все его политические действия ограничились прощением плута, делавшего фальшивую монету. Кроме этого, он дал нам только свое благословение, а какую пользу принесло нам это благословение? На следующую зиму вода в По замерзла на несколько футов, -- случай, которого не бывало целые пятьсот лет, -- н вся наша торговля, все сношения остановились, судоходство прекратилось, мельницы замерзли. А на следующую осень наводнение опустошило наши нивы. Да, такова польза благословений, получаемых нами от этих монахов. Вся их цель в том, чтобы делать нас бедными и невежественными. Когда у нас нет никакой промышленности, никакого образования, они любят это. Чем ближе вы будете подъезжать к Риму, тем яснее вы увидите положение народа, которое нравится папскому правительству, как идеал христианской нации. Им нужно, чтобы у нас в легатствах третья часть людей таскались по миру, собирая милостыню, как в Риме. Но, слава богу, мы еще не доставили им этого удовольствия и не доставим его никогда. Мы хотим быть образованными и трудящимися людьми. Посмотрите на эти благодатные долины, самые плодоносные в целом божьем свете, -- мы создали эти нивы из болот. Наши феррарские долины, где прежде были болота, покрыты хлебом и рисом. Нашим землям не нужно удобрения, их нужно только осушать и уравнивать, это мы делали и делаем в поте нашего лица, а не по милости папы. Нам нужны только улучшения в земледелии. Нам нужны железные дороги в проселочные дороги, свободные сношения с более образованными нациями и сбыт для наших продуктов. Могут ли нам дать это папа и его монахи? Можем ли мы это получить себе под их ярмом? Посмотрите, первая железная дорога из Пиаченцы в Болонью открыта только вчера, по удалении монахов. Как только они удалились, мы стали быстро строить железные дороги из Болоньи в Равенну, Римини и Феррару, хотя находимся среди военных затруднений. Посмотрите, что десятилетняя свобода сделала для Пьемонта. В 1848 году Пьемонт не имел и 4 миль железных дорог, а теперь он соперничает ими с Францией), Бельгиею, Германией), и линии, устроенные и содержимые правительством, дают 20 или 30 миллионов казне. Кто не захочет быть пьемонтцем? Друзья и синьоры! прочь монахов, и да здравствует Италия и наш король Виктор-Эммануил!"
"Невозможно было устоять против простого, убедительного красноречия доброго купца, и я присоединил свой голос к общему громкому "ура". Мы расстались поздно вечером большими друзьями, и я заснул с твердой верой в пробуждение этого народа, который так давно был угнетаем".