"В противоположность фанатической ненависти к Франции, какая господствует в Баварии и мелких немецких государствах, здесь я нашел очень верные суждения о той пользе, которую принесла Австрии война, и многие прямо выражали мне свое сожаление о том, что не были побиты гораздо больше.
"К нынешнему правительству нет ни в ком ни малейшего доверия. Правительство, вероятно, сделает большие обещания и, по обыкновению, не сдержит их или постарается обмануть народ полумерами, -- вот чего "надеются" в Тироле. Когда один офицер сказал мне это и когда я спросил его, почему же такие мысли называются надеждой, он отвечал мне: "потому, что если так будет, не пройдет пяти лет, как народ сам возьмет себе то, чего просит теперь". Страшное состояние австрийских финансов деморализирует все сословия общества, и в Австрии происходит брожение, подобное тому, какое предшествовало первой французской революции, --и поверьте мне, когда вспыхнет в Австрии революция, она так же будет иметь кровавые эпизоды. На армию нельзя нисколько полагаться: солдаты раздражены презреннейшею нераспорядительностью во время итальянского похода и дурным обращением с ними. Я посещал в Инспруке раненых и слышал от них страшные рассказы о небоежности администрации относительно их. После Сольферинской битвы в Вероне было приготовлено только тысяча кроватей для раненых, и один солдат уверял меня, что чувство недовольства было так сильно, что будь еще другая такая битва, вспыхнула бы военная революция. Эти факты поразительны, и меня уверяют, что точно такое же чувство господствует во всех австрийских владениях; что все ждут раньше или позже страшного взрыва, который истребит бесчисленные злоупотребления, пожирающие всю жизненную силу этих прекрасных стран. К удивлению, я нашел, что приходское духовенство имеет очень прогрессивные и даже демократические принципы, -- факт необыкновенно важный при громадном влиянии, которым пользуется оно в простом народе.
"В простом народе неудовольствие еще больше. Поселянин обложен податями, несоразмерными его средствам. Результат этого дурного управления -- страшная бедность, без надежды на облегчение, и знаменитая верность тирольских поселян подвергнута правительством слишком сильному испытанию. Очень трудно было собрать стрелков для защиты тирольских границ во время войны: когда их стали собирать, они долго не хотели идти. Повсюду с громким ропотом говорят о том, что надобно созвать представителей Тироля, которому так давно было обещано представительное собрание".
[Мы хотели сначала исчислить все признаки распадения, которое будто бы угрожает Австрии, и потом уже сказать, почему не выводим из этих фактов зловещих предсказаний, которые делаются многими. Но тон переведенного нами письма так силен, что мы не удерживаемся от желания теперь же высказать часть оговорок, которые хотели отложить до конца.] Мы охотно верим всему, что сообщает английский корреспондент; мы уже говорили, что иного положения дел невозможно и предполагать. Положим, что недовольно духовенство, недовольны горожане и поселяне, недовольны все сословия; предположим, что опаснее всего существование величайшего недовольства в самой армии, -- но что ж тут важного? Если поселяне и горожане захотят возмутиться, против них пошлют войска, [перебьют военным образом столько недовольных, сколько понадобится, из остальных перевешают, расстреляют и рассажают по тюрьмам нужное количество] -- вот и все. Но сами войска возмутятся?-- Ну, это не так правдоподобно, как войска думают. Военная дисциплина дает такую силу над руками выстроенных в ряды людей, что лишь оставались бы верны главные командиры и хотя немногие офицеры, -- все недовольные офицеры, сколько б их ни было, будут арестованы теми самыми солдатами, в пользу которых хотели бы они действовать, и батальоны пойдут против инсургентов, хотя бы каждый человек в этих батальонах выражал прежде сочувствие инсургентам и обещался не употреблять против них своего штыка. Если бы даже некоторые полки успели возмутиться, они буду г усмирены другими. Это не раз бывало и не раз повторится. [Вообще, нет ничего забавнее, как читать рассуждения легковерных людей о силе общего неудовольствия, о ненадежности войск и так далее.-- Это -- вечная басня о мышах, собиравшихся хоронить кота]. Но бывали же, скажут нам, примеры удачных восстаний? Бывали, но так редко, что нужно рассудительному человеку слишком и слишком много фактов, и кроме того нужно возникновение совершенно особенных обстоятельств для пробуждения в нем ожиданий подобного события. Вот иное дело, если б итальянская война протянулась еще несколько месяцев, -- тогда, разумеется, вспыхнуло бы восстание в Венгрии, распространилось бы, вероятно, и по другим провинциям; а теперь не стоит и толковать о таких пустяках. Горючий материал есть -- как не быть ему; но погода вообще такая сырая, что пламя вспыхнуть никак не может, а только идет в промокшей массе медленное гниение. Возвратимся же к симптомам этого гниения, которые многими принимаются за предвестие пожара, между тем как мы думаем, что прекращением итальянской войны опасность пожара и для Австрии, и для некоторых других земель Западной Европы отсрочена впредь до какого-нибудь другого экстренного случая.
Во время итальянской войны опасность восстания ближе всего была в Венгрии: еще лишь несколько недель, и Кошут снова грозил бы Вене или, лучше сказать, венскому правительству, а сама Вена с нетерпением ждала бы венгров, которые явились бы к ней, быть может, вместе с южными славянами, погубившими и венгров, и самих себя в 1848 году тем, что понадеялись тогда на обещания австрийского правительства; а как скоро мир был заключен, опасность венгерского восстания миновала. [Мы уже говорили читателям, что рассматриваем австрийские дела со стороны их забавности, если может быть забавна нелепость, которая разоряет, держит в порабощении, нищете и невежестве несколько десятков миллионов людей. Но дела на свете идут так дико (впрочем, совершенно натурально), что надобно умереть с досады, если не помирать со смеху. Мы советуем читателю избрать последнее: оно гораздо лучше оправдывает апатию. "Почему вы ничего не делаете?" -- Помилуйте, как же я стану делать что-нибудь, если дело кажется мне мелочно смешным", -- это прекрасный ответ2. Итак, будем же смотреть со смехом на все то, чего переделать или уничтожить не можем. Смотря таким образом на австрийские дела, мы находим едва ли не самою забавною чертою их то, что] глубокомысленные люди начали рассуждать о страшном недовольстве венгров будто нарочно с той самой минуты, когда оно перестало быть страшным. Во время войны благоразумные люди называли Кошута фантазером за то, что он указывал на готовность венгров восстать против австрийского ига: "помилуйте, венгры довольны нынешним положением, -- говорили благоразумные люди: -- они не пойдут за Кошутом". Оно и натурально было думать так: шум войны заглушал все, потому не слышно было ничего из Венгрии, стало быть, и казалось, что Венгрия тиха и довольна. Но вот война прекратилась, скучные цюрихские конференции, робкие действия временных правительств Центральной Италии и споры о том, как составится конгресс, не могут достаточно занять собой праздного внимания; все начали присматриваться, не найдется ли где-нибудь какого-нибудь развлечения от скуки, и вдруг -- о, удивление! о, радость людям благородного образа мыслей! -- открывается, что Венгрия недовольна [, что она говорит о восстании]. В восторге от такой находки не потрудились даже разобрать, что громкий ропот ее ныне составляет лишь [затихающий постепенно] отголосок [грозных] ее приготовлений подняться при появлении Кошута. Все начали толковать о Венгрии в то время, когда исчезла для нее возможность стать действительно опасной для австрийского правительства. Чтобы не отстать от других, поговорим и мы о венгерских делах теперь, когда, собственно, не стоит говорить о них.
Читатели знают, как облагодетельствованы были венгерские протестанты новыми льготами и как они неблагодарно объявили, что таких льгот не хотят и принимать. Им, наконец, запрещено было собираться и протестовать; но они продолжали делать то и другое. В адресе одного из протестантских собраний были недавно употреблены даже слова, что подписавшиеся "готовы жертвовать жизнью и кровью (Leben und Blut) за возвращение полной свободы своему исповеданию". Не менее шума наделала просьба студентов Пештского университета о том, чтобы лекции в нем читались не на немецком, а на венгерском языке. Само собою разумеется, что за такую дерзость студенты наказываются, как и следовало. Протестация нескольких лютеранских священников и просьба нескольких студентов -- события, как видим, достойные занимать собою Европу. Что далее? Далее венгерцы, видя, что Германия собирается праздновать столетнюю годовщину рождения Шиллера, вздумали отпраздновать такую же столетнюю годовщину рождения одного из своих поэтов3. Это еще не все. Венгерские магнаты, из которых иные жили в Вене, иные в поместьях, вздумали, что надобно возвысить значение национальной венгерской столицы, и начали переселяться в Пешт, чтобы оживить его померкнувший блеск своею пышностью. Факты тоже необыкновенно значительные. Далее, было несколько обедов по разным случаям: по случаю юбилея католического примаса Венгрии, по случаю открытия музея в Клаузенбурге и т. д. Обедавшие, очень знатные и почтенные люди, пили на этих обедах за здоровье Франца-Иосифа, "короля венгерского", то есть намекали, что желают восстановления независимости венгерского королевства. Факты, которые тоже необыкновенно важны. Что далее? Далее ничего другого замечательного не случилось. Но читатель видит, что и так уже набралось довольно фактов, чтобы привлечь на Венгрию внимание Европы. Европа нашла, что венгры очень раздражены против Австрии. Мы об этом распространяться не будем, а лучше обратим внимание на факт, который, быть может, известен не всем нашим читателям и который один представляет собою некоторое ручательство за лучшую будущность земель, составляющих ныне восточную половину Австрийской империи. Славяне, населяющие южную полосу их своею враждою с венграми в 1848 году навлекшие на себя и на венгров австрийское иго, начинают понимать, что только союз с венграми может спасти их. Вот отрывок из письма венского корреспондента Times'a:
"Лица, недавно посещавшие Сербскую Воеводину, Трансильванию, Славонию и Кроацию, говорят, что жители этих провинций почти столь же недовольны, как венгры. Покойный бан Елачич торжественно обещал южным австрийским славянам, что они будут награждены за свою верность в 1848 и 49 годах; но барон Бах делал невозможным исполнение этого обещания. Несколько лет тому назад Елачич говорил мне, что Австрийская империя "пойдет к чорту (wird zum Teufel gehen), если Баху дадут продолжать свои гадости". Главная причина неудовольствия южных славян та, что они принуждены теперь платить больше податей, чем до 1849 года, когда Кроация, Славония, Банат и Сербская Воеводина были соединены с Венгрией. Способ собирания податей сильно увеличивает неудовольствие славян и венгров, горько жалующихся на произвол и придирчивость финансовых чиновников. [Вот анекдот, который дает вам некоторое понятие о способе ведения дел в Венгрии. Купец, который плагил торговой пошлины по 800 флоринов в год, получил извещение, что должен платить по 2.000 флоринов. Он жаловался, просил, чтобы рассмотрели его торговые книги; на его просьбу согласились и, рассмотрев книги, понизили пошлину до 1.100 флоринов. (Находясь в расположении смотреть на все с забавной стороны, посмеемся над тупоумием англичанина, которому такой случай представляется доказательством угнетения и произвола. По нашему взгляду, следовало бы купца за жалобу посадить в тюрьму, а по выпуске из тюоьмы сказать ему: "ты жаловался на подать в 2.000 флоринов, так изволь же теперь платить по 3.000".)].
В просьбе студентов Пештского университета также есть черта, свидетельствующая об ослаблении национальной вражды между славянами и венграми: эту просьбу о заменении немецкого языка венгерским подписали вместе с молодыми людьми венгерского происхождения множество молодых людей из славян. По этому поводу корреспондент Times'a сообщает еще один любопытный факт. Когда после войны австрийское правительство стало прислушиваться к народному ропоту во всех областях, то, разумеется, оказалось, что повсюду хотят введения представительной власти в правительство. Такое нелепое желание, конечно, не могло быть исполнено; но австрийские министры придумали средство "доставить обществу надлежащее участие в законодательных совещаниях", не заражая Австрию тлетворным парламентаризмом: теперь составляется проект нового городского и сельского управления, и в каждой области министры выбрали по нескольку благонадежных людей, которых и приписали к комиссиям, составляющим проект. Эти "поверенные" или "благонадежные люди" (Vertrauensmänner), конечно, были взяты из лиц самых благонадежных для австрийского правительства. Но даже и они, люди самые отсталые в целом обществе, выражают желания, нимало не приятные для австрийской системы, и, между прочим, поверенные из южных австрийских провинций выражают <мысль>, что при венгерском правительстве было для них лучше, чем при австрийском. Вот отрывок из Timesa:
"Один из поверенных, выбранных самим правительством для рассмотрения нового общинного закона, именно представитель Воеводины, провинции, оторванной в 1849 г. от Венгрии, прямо выразил требование, чтобы эта область была присоединена обратно к Венгрии Другой поверенный, родом из города Сабатки, в 1848 и 49 годах выказывавшего величайшую ревность в сербском движении против венгров, также сказал, что его город поручил ему требовать того же самого. Может ли правительство долго упорствовать в поддержании такого порядка дел, против которого энергически протестуют даже те люди, в пользу которых, по словам правительства, устроен этот порядок? (Посмеемся [опять] над английским тупоумием. Почему же не может, пока имеет войска для усмирения протестующих?) Мы внаем, что divide et impera {"Разделяй и властвуй".-- Ред. } было всегда девизом венского кабинета, что раздробление венгерского королевства в 1849 году имело существенною целью только ослабление Венгрии и что удовлетворение, которое будто бы давалось этим раздроблением желанию не-венгерских национальностей, было только предлогом, более или менее ловким. Но если это принужденное разделение само содействует нравственному соединению областей, между которыми правительство хочет поддерживать антагонизм, то очевидно, что политика правительства столь же неловка, как и несправедлива".
В первое время после постыдных итальянских поражений австрийское правительство прониклось, как известно читателям, самыми либеральнейшими (по крайней мере, по его собственному уверению) тенденциями, иначе сказать, нашло, что пока зарастут прорехи, наделанные французским штыком в его волчьей коже, надобно прикрывать их овечьей шкурою. Для этого даны восхитительные льготы протестантам, обещано новое муниципальное управление и т. д., для этого же был отставлен от должности министра барон Бах, считавшийся самым яростным приверженцем обскурантизма, и сделан министром Гюбнер, либерализм которого достаточно свидетельствовался уже тем фактом, что до последней войны он был посланником в Париже, где, разумеется, должен был проникнуться свободолюбием нынешней французской системы. Действительно, барон Гюбнер оказался нестерпимо либерален для австрийского кабинета и теперь уже получил отставку, прослужив министром ровно столько же времени, сколько Бельтов 4 служил канцелярским чиновником. Главным преступлением его было желание сделать что-нибудь для смягчения ненависти венгров. Вот рассказ об этом деле, присланный в Times из Пешта.