Билль, вносимый в палату общин, должен быть прочитан в ней три раза; на каждое чтение требуется согласие палаты. Согласие на первое чтение обозначает только то, что палата хочет заняться предметом, к которому относится билль: тут нет еще вопроса о согласии палаты с духом вносимого в нее проекта. При согласии на второе чтение решается, одобряет ли палата основные принципы билля. Если разрешено второе чтение, палата обращается в комитет для рассмотрения подробностей. Тут предлагаются различные частные поправки (amendment), относящиеся к той или другой статье. После всего этого проект пересматривается комиссиею для приведения первоначальных его определений в соответственность с принятыми поправками. Тогда палата, возвратившись к обыкновенной форме заседаний, выслушивает поправленный билль и снова подает голоса об нем. Все вместе это называется вторым чтением билля. Через несколько времени назначается третье чтение, при котором вопрос идет и о принципе, и о всех подробностях билля в том виде, как он вышел из второго чтения. Таким образом, первое чтение -- только формальность, дающая палате время приготовиться к подробному обсуждению билля при втором чтении. Зато второе чтение бывает настоящим испытанием предлагаемого закона, и в нем одном находятся три разные момента, из которых на каждом билль может погибнуть: палата может, во-первых, отказать ему в согласии на второе чтение; во-вторых, при комитетском совещании может принять такие поправки, которыми совершенно изменяется характер первоначального проекта; в-третьих, наконец, при общем чтении поправленного билля может отвергнуть его. Если он миновал все эти опасности, то при третьем чтении наступает для него самое решительное испытание: к третьему чтению собираются все депутаты; каждая партия старается явиться на поле битвы в самом полном составе, и тут окончательно оказывается, на чьей стороне большинство палаты, если и при втором чтении оно не оказалось на стороне противников билля.

Ясно, что борьба имеет две различные части. При подаче голосов о первом, втором и третьем чтении билля дело непременно идет начистоту. Не то при поправках; поправка может совершенно изменить первоначальный смысл проекта, заменив смыслом прямо противоположным; а между тем, если билль внесен министерством и если министры более дорожат сохранением своих мест, нежели проведением своих идей, то они могут, заметя, что большинство будет на стороне поправки, объявить, что не придают ей особенной важности и потому согласны на нее. Есть и другой способ, еще более благовидный и еще менее добросовестный. Если совершенно враждебная прежнему биллю поправка сопровождалась такими резкими речами и предложена от таких непримиримых врагов, что министерство на находит возможности притвориться, будто не замечает ее враждебности, оно выставляет против нее другую поправку, которая отличается от предложенной противниками только каким-нибудь пустым словом. Наконец, недавно тори открыли еще третье средство безвредно для своих министерских мест выдерживать самые враждебные перемены в своих биллях. При совещании о своем индийском билле торийское министерство объявило, что этот предмет по своей национальной важности выше несогласий между партиями; что министерство не хочет ничего более как только служить желаниям страны в этом великом деле, и как бы ни было оно решено парламентом, министерство вперед на все согласно. Этот метод называется разрешением вопроса посредством отдельных постановлений об отдельных частях его (by resolutions). Тут первоначальный билль должен рассматриваться по объявлению министерства не как проект решения вопроса в известном духе, а просто как указание на подробности вопроса, без желания настаивать на разрешение их именно в таком, а не другом духе.

Читатель видит, что все эти способы не более как хитрые средства говорить "я доволен" в то время, как делают против моего желания. Министерство, прибегающее к ним, навлекает на себя насмешку и презрение, но успевает продлить свое существование, если большинство, ему противное, разделено на партии, еще не успевшие согласиться относительно распределения министерских мест между своими предводителями при низвержении существующего министерства. Не будучи готовы составить новый кабинет, эти партии большинства терпят существование прежнего министерства и показывают вид, будто бы в самом деле верят его объяснению, что оно не принимает во враждебном для себя смысле решений парламента, противных его собственным предложениям. Именно таким образом с первого дня своего существования до нынешнего числа держится торийское министерство. Но, разумеется, все эти увертки -- не более как формальность, допускаемая оппозициею по ее несогласию относительно состава нового кабинета. Если же соглашение оппозиционных оттенков будет устроено, тогда никакие извороты не помогут министерству: оппозиция прямо принимает решения, относящиеся не к какому-нибудь закону, а к самому министерству, и предлагает ему удалиться из кабинета. Но до этой невежливости дело редко доходит. Министерству бывает известно, успела ли оппозиция согласиться в составе нового министерства, и если успела, то оно не будет прибегать ни к каким хитростям, зная, что они уже были бы бесполезны, и первое решение палаты, несогласное с каким-нибудь его предложением, хотя бы по самому пустому вопросу, откровенно истолкует в его настоящем смысле, то есть в смысле приказания удалиться из кабинета. Читателю известно, что тогда остаются две дороги: министерство или немедленно повинуется парламенту, или испытывает свое счастье распущением прежнего парламента и созванием нового, голосу которого оно уже не может не повиноваться, потому что при выборах предполагался вопрос: довольна ли нация существующим министерством?

Мы излагали все эти подробности парламентской тактики для того, чтобы читателю были ясны отрывочные известия, которые будут приноситься ему газетами. Нынешний обзор наш будет напечатан, вероятно, до решения парламентской судьбы министерского билля о реформе, и мы хотели бы помочь читателю при соображении значения будущих газетных известий по этому важному делу; а теперь мы сообщим то, что уже сделано по нему, чего ожидают в настоящее время, т. е. около 15 марта нового стиля, и как думают о вероятном исходе борьбы, которая начнется через неделю (21-го числа).

Когда лорд Россель тотчас же по внесении билля д'Израэли высказался против него самым сильным образом, и когда реформеры на собрании, бывшем у лорда Росселя, решились поддерживать старинного предводителя либералов, было решено ими сосредоточить все свои усилия в парламенте на поддержку предложений Росселя, и Брайт объявил в палате общин, что отлагает представление своего билля. Таким образом, события приняли именно тот оборот, который мы предполагали вероятнейшим и объясняли в январской книжке. Мы говорили тогда ("Соврем.", Политика, No 1, стр. 123) {См. в этом томе, стр. 46.-- Ред. }: "Билль Брайта не может приобрести голосов ни массы тори, ни массы вигов: он будет слишком прогрессивен для них. Лучшее, на что он может надеяться, -- это отделить в свою пользу по двадцати или тридцати прогрессивнейших людей из того и другого лагеря, то есть ни в каком случае не мог бы он иметь у себя более 250 голосов и, вероятно, будет иметь гораздо меньше, может быть, всего с небольшим 150, а для большинства нужно более 300 голосов; следовательно, он будет служить, так сказать, только запросом, только средством поднять цену согласия со стороны независимых либералов, на поддержку билля какой-нибудь другой партии. Итак, серьезным соперником билля Дерби, вероятно, останется только билль Росселя". Мы прибавляли тогда, что реформеры, от присоединения которых к Росселю или к Дерби зависит большинство, вероятно, будут иметь более наклонности действовать вместе с Росселем против Дерби. В продолжение всего февраля носились слухи, противные нашему предположению, но вот теперь и оно оправдано фактом. После этого соединения Брайта с Росселем Дерби увидел невозможность провести свой билль, но он (то есть д'Израэли) придумал новую хитрость, вовсе не лестную для твердости министерских убеждений, но казавшуюся ему единственным средством спастись от поражения: узнав о союзе Росселя с Брайтом, д'Израэли объявил, что при втором чтении само министерство предложит в своем билле поправки на принципах более широких. К этому обращению в либеральное исповедание следовало бы прибегнуть еще до представления билля: теперь трогательный либерализм был шуткою несколько запоздалою, и Россель объявил в палате, что при втором чтении билля Дерби предложит следующее решение: "Палата общин думает, что несправедливо и неблагоразумно (politic) поступать по способу, предложенному настоящим биллем, с существующим правом фригольдеров иметь голос в графствах, и что палата и нация не удовлетворятся никаким изменением избирательного права, не вводящим в графствах и городах расширения права голоса в размере более значительном, нежели какой предлагается настоящею мерою". Принятие этой моции, встреченной аплодисментами палаты, в сущности должно равняться отвержению билля Дерби, потому что она противна обоим важнейшим чертам билля: сохранению десятифунтового ценза в городах и отнятию ценза в графствах у фригольдеров, живущих в городах. Но министерству она оставляет возможность сказать, что ее принятие после предложенных самим министерством поправок не принимает оно за прямое отвержение своего билля, то есть за требование удалиться из кабинета. Но кроме того одним из реформеров будет предложено при втором чтении и прямое отвержение билля. Теперь считают, что это последнее предложение будет принято большинством от 80 до 90 голосов. Надобно, однако же, заметить, что от министерства еще зависит парировать этот удар собственным предложением каких-нибудь очень сильных изменений в первоначальном билле. Очень может быть, что такой маневр останется не совершенно безуспешен. Точно так же лорд Пальмерстон при втором чтении билля, вероятно, сделает какой-нибудь маневр, чтобы возвратить себе роль предводителя оппозиции, отнятую у него Росселем. Впрочем, кажется, что по вопросу о реформе это ему не удастся; но, может быть, он приищет какой-нибудь другой вопрос для достижения своей цели. Итак, около 15 марта нового стиля положение дел было следующее: министерскому биллю предстояло или быть отвергнутым, или получить от поправок характер, совершенно противный его прежнему духу; во втором случае торийское министерство полагает объявить, что оно не принимает этих поправок за враждебные ему. В первом случае, по правильным парламентским обычаям, оно должно было бы или выйти в отставку, или распустить парламент. Но при нынешнем распадении вигов на две партии (Росселя и Пальмерстона) и при отдельном существовании независимой от них партии реформеров может встретиться невозможность к составлению вигистского министерства, и в таком случае тори успеют удержаться в министерстве. Этот шанс много зависит от Пальмерстона: повидимому, Росселю трудно будет составить министерство без содействия Пальмерстона. Примириться этим двум соперникам, прежним друзьям, получившим друг от друга страшные удары, очень трудно; но, судя по газетным слухам, надобно полагать, что переговоры о примирении ведутся. Основанием их служит, повидимому, то, что партия Пальмерстона требует у своего предводителя, чтобы он принес свое личное неудовольствие на Росселя в жертву общей выгоде вигов. На-днях мы увидим, исполнятся ли ожидания газет, предсказывающих примирение; а пока скажем только, что около 15 марта, то есть за неделю до решения дел, предполагали, что Россель, опираясь на реформеров, чувствует себя довольно сильным составить министерство и без содействия Пальмерстона. Разумеется, все отношения могли совершенно измениться в следующие дни, оставшиеся до 21 числа.

Между тем как восточный остров Ирландско-Великобританского королевства занят был этими прениями о реформе и различными ее шансами, в одном из портовых городов западного острова случилось дело, возбудившее общее внимание даже среди всех забот о реформе и слухов о войне. В гавань Квинстона прибыл 6 марта американский корабль с неожиданными гостями, и газета Cork Examiner рассказала о нем следующие интересные вещи.

"Сильное впечатление было произведено в Квинстоне прибытием американского корабля "David Steward", на котором были знаменитый Поэрио и его спутники, недавно выпущенные из неаполитанских темниц. Помилование их сопровождалось изгнанием, и, перевезенные в Испанию, они должны были быть отправлены в Америку. Неаполитанский корабль привез их в Кадикс, оттуда "David Steward" нанят был перевезти их в Нью-Йорк. Всех изгнанников 69 человек, а том числе жена ч двое детей изгнанника Маццео. 19 февраля они были посажены на этот корабль. Для 44 человек нашлись первоклассные каюты; остальные были помещены во вторых местах. По отплытии из Кадикса "David Steward" пльм около 200 миль под надзором "Стромболи", неаполитанского военного парохода. Потом паооход удалился, оставив корабль при попутном ветре по дороге в Америку. Но едва корабль очутился в безопасности от пушек парохода, все изгнанники явились к капитану, протестовали против своего отправления в Америку и потребовали, чтобы их отвезли в какую-нибудь английскую гавань. Капитан, оставивший третью часть платы за перевоз обеспечением в исполнении контракта, отвечал, что не может нарушить его. Они, повидимому, убедились его доводами и успокоились на тот день; но поутру возобновили свое требование более решительным тоном. Тут произошел случай романтического характера: в Кадиксе нанялся служить на корабль молодой итальянец Раффаэлли Сеттембрини. До сих пор он исполнял работу наравне с другими матросами; но когда пассажиры пришли во второй раз к капитану, он явился в костюме помощника штурмана галюээских пароходов: в изящной синей блузе с золотыми пуговицами и золотым околышем на шляпе. Действительно, он служил помощником штурмана в галюээской пароходной компании. Оказалось, что он сын одного из важнейших изгнанников, Луиджи Сеттембрини. Услышав о том, на каких условиях выпущены на темницы его отец, он отправился в Испанию и, чтобы находиться вместе с отцом, придумал хитрость, о которой мы рассказали. Капитан корабля думает, что цель у него была важнее, нежели простое желание увидеть отца. Капитан думает, что он был отправлен лондонским итальянским обществом, чтобы помочь изгнанникам сделать то, что они сделали. Как бы то ни было, но его присутствие придало новую настойчивость требованию пассажиров. Они сказали, что у них теперь есть моряк, и что если бы им пришлось отнять управление кораблем у капитана в экипажа, то они могут плыть без их помощи. Они представили капитану, что находятся в море уже целых два месяца, что многие из них -- старики, что здоровье всех их более или менее ослаблено десятилетним заключением, н потому долгое плавание было бы пыткою для всех их и может быть смертью для некоторых. Они утверждали также, что, будучи под американским флагом, они -- свободные люди, и что он не имеет права везти туда, куда они не хотят. Эти аргументы подкреплялись превосходством по физической силе, -- изгнанников было 66 человек мужчин, а экипаж состоял только из 17, потому капитан уступил и направил корабль на север. Пассажиры обращались с ним ласково, но поставили над ним надзор, чтобы он не свернул корабля с направления к гавани, в которую они хотели плыть. Они направились в Корк, но несколько ошиблись в направлении и через 14 дней прибыли в Квинстон. Тотчас же они сошли на берег с выражением живейшего восторга от мысли, что теперь свобода их ненарушима. Некоторые из них целовали землю, на которой стали свободными людьми.

"Прибытие пассажиров в Квинстон -- дело обыкновенное, не возбуждающее никакого внимания. Но весть о прибытии этих пассажиров разнеслась чрезвычайно быстро, и они стали предметом заботливейшего внимания. Некоторые из них говорят, что от долговременного заключения зрение у них ослабело. В продолжение путешествия Поэрио, здоровье которого очень расстроено, каждый день вставал с постели, чтобы просидеть несколько часов на палубе. Ему 55 лет, но на вид он кажется старше. Он невысокого роста н плотного сложения".

Изгнанники были встречены в Ирландии и в Англии с энтузиазмом. "Наши американские братья, приготовлявшие почести для Поэрио и его спутников, будут завидовать нам, что прием этих гостей достался на нашу долю", восклицают английские газеты. Составился комитет для открытия национальной подписки в честь новоприбывших. Первые государственные люди всех партий поставили за славу себе руководить этим делом. Президентом комитета выбран лорд Шефтсбери; лорд Пальмерстон, лорд Россель, Мильнер-Джибсон, Гледстон, лорд Гренвилль, лорд Лендсдон, лорд Дергем, лорд епископ лондонский, лорд Линдгерст находятся в числе членов комитета.

Поэрио и его товарищи были брошены в темницы вследствие события 1848 года; но ни Поэрио, ни Сеттембрини, ни большая часть других изгнанников, прибывших теперь в Англию, нимало не участвовали в революционных движениях, вынудивших у Фердинанда II согласие на конституцию. Они только пользовались популярностью, и потому сам король почел нужным обратиться к ним, когда вследствие разных обстоятельств исчезло доверие к нему и он почел себя находящимся в опасности. Он сам просил Поэрио и других принять управление делами, чтобы спасти ему жизнь и престол. Вскоре потом обстоятельства изменились. Фердинанд II почел возможным обойтись без их помощи и уничтожить конституцию. Если бы Поэрио и его товарищи могли полагать, что чем-нибудь заслужили его гнев, они имели довольно времени уехать из Неаполя. Но они полагали, что Фердинанд II, хотя и нашел полезным возвратиться к прежнему принципу управления, смотрит на них, своих бывших министров, как на людей, которым должен быть признателен за помощь в трудные для него времена. Такая мысль была заблуждением излишней самонадеянности. Фердинанд II думал о них совершенно иначе, и нельзя не согласиться, что с своей точки зрения он поступил совершенно основательно, решившись наказать их за либеральные мнения. Правда, они не сделали ничего преступного; но самый образ их понятий был преступен по неаполитанским законам, восстановленным по усмирении революции. Правда, они не были революционерами; но революционеры доверяли им, когда они были призваны к управлению делами. Безнаказанность таких людей, конечно, была бы противна прочности восстановленной системы или, по крайней мере, свидетельствовала бы, что эта система должна щадить своих противников, следовательно, сама не уверена в своих силах. Если бы эти страницы попались на глаза французским, английским, сардинским или немецким либералам, мы подверглись бы от них беспощадному порицанию; но что же делать, надобно говорить то, что думаешь. Нам кажется, что Фердинанд II никак не мог оставить Поэрио и его товарищей безнаказанными. Они были преданы суду; юридических доказательств против них не нашлось. Либералы чрезвычайно горячо кричат о беззаконности наказаний при совершенном недостатке доказательств, таком недостатке, что главным документом обвинения служило подложное письмо, написанное по распоряжению обвинителей каким-то господином, получившим за то денежное вознаграждение. Обвиняемые доказали подложность письма, и генерал-прокурор, бывший обвинителем, признался, что документ действительно фальшивый. Либералы чрезвычайно громко кричат, сказали мы, о незаконности осуждения при таких обстоятельствах; но мы думаем, что в этом, как и во многих других случаях, либералы, останавливаясь на пустых подробностях, упускают из виду сущность дела. Разве не бывает таких процессов, в которых убеждение судей о виновности или невиновности подсудимого составляется на основании впечатления, производимого всею его жизнью, его личностью и совокупностью тысячи мелочных фактов, из которых каждый сам по себе не составляет юридического доказательства, но которые все вместе производят нравственное убеждение о его виновности или невинности? Притом нам кажется, что требовать улик против Поэрио значило быть слишком щепетильным формалистом. Каждому было известно, что он не одобряет правительственную систему, которой следовал Фердинанд II до революции и по укрощении революции; следовательно, он имел образ мыслей, враждебный господствующему порядку; следовательно, он был врагом правительства; следовательно, правительство было бы виновно перед самим собою и перед государством, порядок в котором должно было охранять, если бы оставило безнаказанным своего врага и такою безнаказанностью ободрило бы людей. имеющих вредный образ мыслей. Поэрио и его товарищи могут быть, как частные люди, достойны всякого уважения по благородству характера, по талантам и т. д.; но как враги правительства они основательно могли быть подвергнуты смертной казни. Но правительство смягчило это наказание, заменив его заключением в крепость. До сих пор мы не видим в этом деле ничего противного основаниям существующего в Неаполе порядка; но дальнейшие действия неаполитанского правительства кажутся нам уже не совершенно благоразумными. Помещение в темницах, отведенное для осужденных преступников, было чрезвычайно дурно: тесно, мрачно, сыро, грязно. Они были содержимы в цепях, содержание им отпускалось чрезвычайно дурное. Вообще, обходились с ними так же сурово, как с какими-нибудь убийцами, пойманными на воровстве. Говоря по строгой правде, и в этом не было ничего собственно несправедливого: по всей вероятности, многие другие заключенные в неаполитанских темницах содержались точно так же, хотя правительство и не имело к ним личной неприязни. Но в наш век либеральные предрассудки очень сильны в Западной Европе; притом и человеколюбие внушает, что строгость напрасна там, где не нужна. Нам кажется, что Поэрио и его товарищи были бы достаточно наказаны за свой преступный образ мыслей тюремным заключением и без прибавления цепей, грубого обращения и разных лишений. Впрочем, мы не судьи в этом деле; судья в нем -- неаполитанское правительство, которое лучше нас знало потребности своего положения и, вероятно, не употребляло бы этих сильных строгостей, если бы не были они действительно нужными. Очень может быть, что оно было совершенно право, когда утверждало, что некоторая суровость необходима для обуздания злоумышленников примером их предводителей и соучастников, и что эта строгость, быть может и действительно тяжело ложащаяся на некоторых лиц, спасительно действует на множество людей, предостерегая их от опрометчивых поступков. Но недаром существует пословица: "чужую беду по пальцам разведу". Гледстон, не замечавший у себя на родине надобности в подобных мерах, не захотел, когда был в Неаполе, понять грустной необходимости, возлагаемой на неаполитанское правительство обязанностью поддерживать порядок при множестве недовольных. Он имел случай в подробности исследовать положение людей, заключенных в неаполитанские тюрьмы по политическим причинам, и с чрезвычайною силою изобразил его в Европе. Эти известия ужаснули западно-европейских либералов, и общественное мнение заговорило так сильно, что Франция и Англия должны были, наконец, разорвать дипломатические сношения с неаполитанским правительством, когда оно не согласилось исполнить их требование об освобождении этих несчастных людей, впрочем, справедливо наказанных за свои заблуждения, которые не мог не заметить даже Монтанелли, хотя и разделяет их образ мыслей. Сам Монтанелли, например, рассказывает, что когда Фердинанд II, провозгласив конституцию, назначил министром Боццелли, одного из предводителей демократической партии, этот демократ упал к ногам короля и вскричал: "Государь! если бы я знал вас раньше, я не составлял бы заговоров", -- а вот в этом-то и состояла непростительная ошибка, за которую действительно был он достоин наказания, постигнувшего его впоследствии 3.