Но здоровье короля в последнее время ослабело. Сколько известно, болезнь его -- ревматизм в соединении с золотушными страданиями. Эта болезнь имеет в Неаполе какой-то особенный характер: она бросается на одну из ног, делает человека хромым" потом поднимается в желудок и тогда становится смертельною. Король чувствовал себя правым, но все-таки размышления, внушаемые тяжелой болезнью, склонили его оказать милость заключенным. Конечно, он основательно думал, что было бы опасно оставить их в Неаполе, но мы видели, как расстроилось намерение удалить их в Америку.
Мы высказали наш взгляд на это дело, но беспристрастие обязывает нас и в настоящем случае, как всегда, привести мнение противной партии, понимающей дело иначе, и мы сообщаем здесь некоторые отрывки из статьи Times'a, представляя себе право показать неосновательность обвинений, взводимых ею на неаполитанское правительство.
"Мы должны ныне объявить, что Поэрио, Сеттембрини (говорит Times 9 марта) и остальные неаполитанские каторжники, которых везли в Северную Америку по приказанию умирающего, но не раскаивающегося Фердинанда, презрели его милостью и с чрезвычайным ослеплением и неблагодарностью не захотели принять прощение на условиях, им предложенных. Десять лет он считал нужным держать их в цепях, в гнуснейших тюрьмах, в подземельных подвалах, подвергая их ужасам медленной смерти; но смерть, призываемая ими, не приходила. Они были наказаны по приговору суда, веденного таким образом, что изумлялась Европа: так нагло было клятвопреступление, так возмутительны действия судей, так тверда их решимость произнесть осуждение. Показания шпионов, представление подложного письма, отвергнутого впоследствии даже неаполитанским генеральным прокурором, -- таковы документы по их делу. В Англии знают, что Позрио жестоко страдал, но почти все знают о нем только по письмам Гледстона о состоянии неаполитанских тюрем, и английский народ еще не знает, какая черная измена погубила этих несчастных джентльменов, не знает, как велики права их на нашу симпатию. Они не заговорщики; они не имели никакого отношения к итальянским заговорам. Но когда Европа была раздираема волнениями, в возбуждении которых они не участвовали, то по просьбе своего короля они помогли ему установить конституционное правление в Неаполе. Торжественнейшим образом Фердинанд призывал на себя погибель, если изменит данному слову. Но после 15 мая {Когда неаполитанское национальное собрание было разогнано вооруженною силою, город Неаполь бомбардирован и либеральное движение подавлено после упорной битвы.} он бросил на ветер все обещания. Несчастные джентльмены, которых мы теперь с гордостью называем нашими гостями, были виновны разве в том, что поверили слову Фердинанда. За это преступление, которого никто не захочет повторить, они были осуждены на десять лет страдании, каким подвергались очень немногие люди, и пережили их, чтобы рассказать свету. Чем больше мы будем исследовать их историю, тем больше мы убедимся, что эти люди терпели невообразимое мучение десять лет единственно за то, что имели безрассудство поверить Фердинанду и приняли участие в системе правления, которую он клялся сохранить. Даже дыхание клеветы никогда не касалось их чистого имени. События 1848 года произошли без всякого возбуждения от них. Фердинанд, чтобы спасти свой престол и свою жизнь, бросился писать конституцию. Он лично и убедительно просил главных между этими изгнанниками быть министрами его нового правления. Они исполнили просьбу. Через несколько времени он увидел возможность пренебречь своими обещаниями и обязательствами. Он обратил пушки на своих подданных, и на досуге было составлено пошлое, ни на чем не основанное обвинение в заговоре против государственных люден, оказавших ему пособие для сохранения ему престола в час его тяжкой беды. Жертвы его тирании и вероломства теперь между нами. Чувство, гораздо сильнейшее всех политических расчетов, призывает нас почтить таких людей".
Статья написана, как видим, очень сильно и даже красноречиво; но, к сожалению, мы должны сказать, что ни честность Позрио, Сеттембрини и других, ни красноречие английского журналиста не могут вознаградить за недостаток ясного взгляда на сущность дела, -- недостаток одинаково заметный и в бедных страдальцах, и в их защитнике. Они, кажется, не понимают теории неотъемлемых прав. Мы говорим, например, что негр -- невольник, ступивший на английскую или русскую землю, делается свободным человеком, хотя бы владелец имел на него самые неоспоримые документы и хотя бы даже он сам добровольно продался в рабство этому господину. Так постановляют английские и русские законы, потому что выше всех документов и обязательств и обещаний ставят в этом случае неотъемлемое право человеческой личности, объявляя недействительными всякие договоры и факты, противные этому праву4. Англичанину извинительно, но неаполитанцу непростительно не знать, что так же безусловна теория неотъемлемых прав [престола, основывающегося на божественной милости, как это] существует в Неаполе. Обещания и действия, противные этим неотъемлемым правам, могут быть вынуждаемы обстоятельствами у человеческой слабости, но такие уступки по самому принципу теории недействительны и, если так можно выразиться, противозаконны, и по смыслу теории должны быть уничтожаемы. Когда Фердинанд восстановил свою прежнюю власть, ему не о чем было жалеть, не в чем раскаиваться, кроме разве того, как жалеть о грустном стечении обстоятельств, вынудивших уступки, и раскаиваться в минутном отступлении от ненарушимой теории. Поэтому выражение "нераскаивающийся" в отношении к нему совершенно неуместно. Он по совести может сказать, что прав перед Поэрио и его товарищами. Также неуместна дерзкая ирония над условиями, с которыми было соединено освобождение этих преступников: разве правитель не имеет обязанности заботиться о спокойствии своего государства? Разве он не обязан принимать мер, нужных для того? Фердинанд находил, что для внутреннего спокойствия Неаполя было бы вредно дозволить жить там Поэрио и его товарищам. Он был прав перед собою, освобождая их на таком условии, чтобы они удалились в страну, где были бы безвредны для Неаполя. Он руководился милостью, но и самая милость должна быть благоразумна. Десятилетние страдания преступников были ужасны, но что же делать? Притом, чем возмущается красноречивый защитник преступников? Тем обстоятельством, что тюрьмы не были устроены с комфортом. Но неужели он не понимает, что комфорт в тюрьме совершенно неуместен, да если б и был уместен, то почти ничем не облегчил бы страдания преступников? Тяжесть тюремного заключения состоит именно в том, что заключенный лишен свободы, и никакой комфорт не может чувствительным образом уменьшить этой тяжести, никакое отсутствие комфорта не может значительно увеличить ее. Внимание к тому, хороша или дурна была тюрьма, в которой сидел Поэрио, кажется нам такою же ничтожною щепетильностью, как внимание к тому, соблюдено ли титулование по рангу на адресе получаемого кем-нибудь письма. Вопрос в том, заслуживали ли заключения наказанные им люди, т. е. были ли они тяжкими преступниками? Да, потому что не исполнили лежавшей на них по неаполитанским законам обязанности защищать форму правления, существовавшую до революции. С этой точки зрения, мы должны сказать, что вся статья Times'a кажется нам следствием неясного понимания неаполитанских учреждений, точно так же, как образ действий, за который пострадали Поэрио и его товарищи, мы считаем ошибочным, и, полагая, что он был очень вреден для Неаполя, должны сказать, что они сами были виноваты в своих несчастиях, совершенно заслуженных. Мы грустим о тяжести этих страданий, мы высоко уважаем личные достоинства и благородство характера несчастных страдальцев, но, повторяем, они сами были виноваты в том, чему подверглись.
>
Размышления, выводимые из сравнения условий русского, австрийского и сардинского займов.-- Конгресс по итальянскому вопросу.-- Распущение парламента в Англии.-- Баварские дела.-- Почему не должно обвинять Пфортена.-- Почему мы считаем Поэрио страдавшим по собственной вине.
Россия заключила с английским домом Томсона Бонера и комп. заем в 12 миллионов фунт., в трехпроцентных облигациях по курсу 67.
Эти немногие слова внушат много занимательных размышлений человеку, следившему за биржевыми известиями в последние месяцы.
Прежде всего, он припомнит условия займов, заключенных в последнее время Австриею и Сардиниею.
Австрия заключила 5% заем по курсу 80; этот заем не пошел; его облигации продаются на три и даже на четыре процента ниже 80, и все-таки не находят покупателей.