Мы видим, как легко при некоторой опытности в дипломатических исследованиях найти в случае надобности, что первое из выражений, определяющих цель войны, вовсе не исключает возможности оставить за австрийцами часть их владений или и все их владения в Италии, смотря по внушению обстоятельств. А на этом одном выражении почти исключительно и опираются все толки, будто бы полное изгнание австрийцев поставлено непременною целью войны. В самом деле, второе выражение прокламации гораздо менее определительно:
"Цель этой войны -- то, чтобы Италия снова принадлежала самой себе (rendre l'Italie à elle-même), a не то, чтобы заменить одно господство над нею другим". Тут сущность мысли заключается просто в засвидетельствовании того, что Франция не хочет завоеваний в Италии, что она не хочет занять в ней того положения, какое ныне занимают австрийцы. Но само собою разумеется, что исполнение желаний зависит от обстоятельств, и в строках, непосредственно следующих за этим выражением, мы имеем указание на факты, которые могут принудить Францию,-- конечно, с прискорбием, отступить от образа действий, стремление к которому выражено приведенною у нас фразою:
"Мы идем в Италию не возбуждать беспорядки, не потрясать власть святейшего отца, нами восстановленную". Но что же, если бы оказалось, что итальянцы наклонны к произведению "беспорядков"? -- Ясно, что Франция стала бы удерживать их от такого гибельного заблуждения, -- этим именно и занималась до сих пор Австрия. Вся политика ее в Италии направлена была исключительно к предупреждению "беспорядков". Власть папы должна остаться непоколебимою; но что, если окажется в римлянах желание колебать ее? -- Франция принуждена будет охранять папу от недоброжелательства его подданных.
Таким образом, самая прокламация довольно точно показывает, что Франция в Италии главною своею заботою будет иметь пресечение беспорядков и народных волнений; она предоставит итальянцам ту степень независимости, какая может остаться у них без нарушения законного порядка; условия мира с австрийцами поставляются в зависимость от прекращения опасности для Пьемонта, и мы видели, что опасность эта может быть устранена множеством разных способов, не требующих изгнания австрийцев из Италии. Только людям, слишком расположенным видеть в чужих словах смысл, какой приятен для них, и не привыкшим вникать в характер дипломатического языка, может казаться, что император французов связывает себя в своей прокламации какими-нибудь обязательствами, кроме обещания не допускать в Италии беспорядков, как не допускали их австрийцы, и поддерживать власть папы, как поддерживал ее до сих пор. Если у кого остается сомнение в этом, оно может окончательно рассеяться соображением смысла речей, сказанных в законодательном корпусе по поводу итальянского вопроса, и соображениями относительно действий французского коменданта в Риме.
Много раз мы указывали на существенную причину неизбежности войны, находя ее в отношениях нынешней французской системы к общественному мнению. Система эта чувствовала необходимость отвлечь внимание нации от внутренних вопросов громом побед и упрочить себя возобновлением своей военной славы. Политика эта в значительной степени оправдалась успехом. Мы видели, что с начала нынешнего года толками о войне заглушились требования внутренних реформ, так быстро усилившиеся в конце прошлого года. Мы говорили также, что ропот расчетливых людей на обременительность задуманной войны будет заглушён энтузиазмом воинственной нации, когда война будет объявлена. И действительно, массою простолюдинов в Париже и в других больших городах овладел восторг, как только была объявлена война. Мы могли бы не верить, если бы только французские газеты говорили о народном восторге; но из английских и даже немецких газет видно, что простолюдины больших городов и особенно Парижа действительно увлечены мыслью о славе, какую приобретет Франция, освободив Италию. Рассказы газетных корреспондентов несомненно подтверждаются двумя фактами. Число волонтеров, поступающих на время войны, если и не так громадно, как уверяют официальные газеты, то все же очень значительно. Один Париж дал их более 15.000 (официальные газеты говорят о 25.000). В других больших городах наберется почти такое же число. Еще важнее тот факт, что император отважился послать из Парижа в Италию и свою гвардию, и большую часть гарнизона. Это показывает, что правительство стало пользоваться значительною степенью популярности и могло ослабить предосторожности против восстания в столице.
Правда и то, что простолюдины, совершенно не знакомые с дипломатическими тонкостями, понимают характер войны совершенно не в таком свете, какой придает войне правительство и в каком видят ее люди, более сведущие в дипломатическом языке. Парижские простолюдины и вся французская армия думают, что война имеет революционный характер; потому и восторг, ею возбужденный в солдатах и в работниках, уже принял оттенок, из которого должны возникнуть столкновения, когда факты покажут простолюдинам и солдатам, что они ошибались. Толпы волонтеров и работников ходят по улицам Парижа с революционными песнями, которых не слышно было с 1850 года. Войска, садившиеся на корабли в Марсели, также пели революционные песни. Во французском лагере в Пьемонте над всеми криками в честь императора и в честь Италии господствует марсельеза. С криками "да здравствует император!" часто смешиваются крики "да здравствует республика!" Конечно, не надобно придавать этому республиканскому и революционному характеру простонародного энтузиазма слишком большой важности и должно ожидать, что военная дисциплина успеет подавить те его проявления, которые были бы для нынешней системы опаснее простого пения. Можно даже думать, что в случае успешного хода войны личный энтузиазм к императору, доставившему случай для побед, возьмет верх над нынешним республиканским оттенком воинственности. Но как бы то ни было, надобно заметить факт, который может быть источником затруднений для нынешней системы, если не будет подавлен быстрыми победами.
Заблуждения простолюдинов не разделяются, как мы сказали, людьми опытными в политической жизни, а восторг от ожидаемой славы не заставляет образованные классы общества забывать об интересах, которым война неблагоприятна. Республиканская партия не предполагает, чтобы война имела целью действительное освобождение Италии, а буржуазия скорбит об упадке фондов Этим объясняется чрезвычайно холодный прием военных предложений в законодательном корпусе и смелость речей, сказанных некоторыми из членов его. Заседания законодательного корпуса в первый раз со времени второго декабря 3 становятся интересными. Опираясь на недовольстве большинства депутатов, в которых прежние расчеты о выгодах приверженности к нынешней системе сменяются расчетами о вероятном разорении от войны, малочисленные республиканцы законодательного корпуса начинают говорить довольно резко. Мы приведем здесь отрывки из писем парижского корреспондента Times'a и отчеты "Монитёра" о некоторых речах, сказанных в законодательном корпусе.
Мы говорили о быстроте, с какою французское правительство сделало военные распоряжения при первом известии об австрийском ультиматуме. Не теряя времени, внесло оно в законодательный корпус и проекты тех декретов, которые должны быть принимаемы с согласия законодательной власти. Первые два предложения состояли в том, чтобы увеличить призываемый под знамена контингент 1858 года от прежней цифры 100.000 до 140.000 человек и дать правительству полномочие заключить заем в 500.000.000 франков. Вот как парижский корреспондент Times'a рассказывает о заседании законодательного корпуса 26 апреля, когда были сделаны эти предложения.
"Граф Морни, управляющий мудрыми совещаниями представителей Франции, явился в половине второго в простом фраке. Относительно орденов он принял скромность. Из находящейся у него полудюжины их он удовольствовался на этот раз только лентою и звездою Почетного Легиона. Скоро явился г. Барош, замечательный по своему мундиру президента государственного совета, богато вышитому золотом, по ленте и по звезде, -- за свои гражданские заслуги он также получил "звезду мужества". Перед г. Морни стоит стол с богатою позолотою, с инкрустациями и с конторкою, имеющею завидное отличие служить хранилищем мыслей его высокопревосходительства. Ниже стоит длинный стол, за которым сидят комиссары правительства: один из них теперь г. Барош. Приблизилась решительная минута; г. Морни позвонил в колокольчик во второй раз и водворилось глубокое молчание. Президент возвестил о прибытии министра иностранных дел; г. Валевский вошел в залу и сел за стол комиссаров. Затруднителен вопрос, чей мундир богаче вышит -- г. Валевского или г. Бароша: оба они находятся в золотой скорлупе. Но мне кажется, что г. Валевский, как сенатор, имеет право носить один или два золотые жгута лишних против г. Бароша, как президента государственного совета. Впрочем, оставляю этот вопрос до дальнейших исследований; довольно сказать, что оба они чрезвычайно великолепны. Из львов, дельфинов, коршунов, орлов и других орденов, данных г. Валевскому европейскими государями, на выставке не было ни одного, кроме ленты и звезды Почетного Легиона. С удовольствием свидетельствую об этой общей умеренности.
"Президент объявил, что министр имеет нечто объявить палате. Г. Валевский встал и начал читать по тетради. Сообщение содержало только историю итальянского вопроса и начиналось описанием беспокойства, произведенного в начале года вооружениями Австрии и накоплением войск в Лом-бардо-Венецианских землях с намерением напасть на Пьемонт. Сколько я расслышал, министр не упомянул ни о словах, сказанных императором французов австрийскому посланнику в новый год, ни о пломбьерских планах, ни о намерении, приписываемом Пьемонту, при помощи Франции выгнать австрийцев из Ломбардии. Умалчивая обо всех этих фактах, как обстоятельствах неважных, он изложил ход переговоров до австрийского ультиматума относительно обезоружения Пьемонта, Разумеется, министр выказывал умеренность желаний и планов императора и сильно отрицал всякие планы честолюбия или завоевания. Палата слушала молча. К концу сообщения, в местах о желании императора сохранить мир, два раза послышался шопот семи или восьми голосов: "très bien! très bien!" {"Очень хорошо, очень хорошо!" -- Ред. }; по окончании речи десятка два голосов повторили то же восклицание, и десятка два пар рук захлопали. Большинство палаты сидело молча и неподвижно.