"Потому оратору кажется, что невозможно иметь сомнений относительно цели войны. Но он не может удержаться от воспоминания, относящегося к 1849 году, к эпохе римской экспедиции. В 1849 году он имел некоторое опасение за результат экспедиции. Члены тогдашнего правительства отвечали ему, ручаясь своим словом, что не будет сделано никаких покушении против свободы; а между тем известно, что произошло. По мнению оратора, результатом римской экспедиции было восстановление правительства, которое ненавистно жителям Церковной области и которое все кабинеты признают дурным.
"Чтобы устранить всякую неизвестность, оратор просит г. президента государственного совета сказать ему, ошибается ли он в истолковании истинной причины и цели воины. По мнению оратора, Франция обнажила меч за независимость Италии и не должна влагать его в ножны, пока остается хотя один австриец на итальянской земле. Если правительство находит, что мысль оратора слишком обширна, он просит отвечать ему на вопрос: обнаружившееся волнение уже низвергло престолы австрийских вассалов; намерено ли правительство восстановлять их? Если правительство кардиналов6 будет низвергнуто, то будут ли проливать кровь римлян для восстановления этого правительства?
"По мнению оратора, это невозможно. Ему не кажется даже, чтобы правительству нужно было давать объяснения об этом. Довольно будет и того, если правительство промолчит. Дилемма теперь такова: или надобно изменить Италии и Пьемонту, или надобно освободить Италию, т. е. изгнать из нее австрийцев. Оратор хочет думать, что если правительство не отвергнет прямо политику второго рода, то оно принимает ее. Ограничивать роль Франции войною чисто-оборонительною, что значило бы косвенным образом делать Францию союзницею Австрии, упрочивать австрийское господство и отдавать Италию на жертву всем бедствиям реакции.
"Оратор убежден, что никто не может желать такого результата; потому он убежден, что французы теперь идут на освобождение Италии и что независимость ее составляет цель войны. Достопочтенный член прибавляет, что во внутренней политике не может быть никакого примирения между ним и правительством, пока Франция остается угнетена нынешнею системою.
"Г. Барош, президент государственного совета, говорит, что такое выражение не должно быть терпимо. Франция не угнетена нынешнею системою; напротив, Франция поднята нынешнею системою.
"Г. президент замечает, что г. Жюль Фавр, произнося употребленное им выражение, забыл, что нынешнее правительство было одобрено несколько раз поразительным согласием неизмеримого большинства нации.
"Г. Жюль Фавр говорит, что единственным его намерением было честно выразить его мысль о воине. Если Франция и правительство думают о войне так же, как он, то, как бы велико ни было его несогласие с правительством во внутренней политике, он будет энергически поддерживать правительство против внешних врагов".
Даже по этому искаженному извлечению видно, что Жюль Фавр говорил с самой едкой иронией. Даже "Монитёр" не сумел скрыть фразы о неестественности порядка, при котором Франция могла быть ввергнута в войну без согласия своих представителей. Требовать от правительства объяснений после того, как оно своим молчанием подтвердило слова Оливье, -- требовать после этого новых объяснений и все-таки доказывать, что война, вероятно, будет ведена для освобождения Италии и с тем вместе напоминать о римской экспедиции, -- это значило горько смеяться. Наконец, резкое выражение об угнетении Франции при нынешней системе свидетельствует о такой смелости речи, какую редко позволяли себе ораторы и в палате депутатов при Луи-Филиппе. Как ни скрашивает "Монитёр" слова. сказанные Жюлем Фавром в ответ на замечание Бароша, все-таки видно, что Барош и президент не могли заставить его взять назад свое выражение; и даже по изложению "Монитёра" видно, что заключение речи о согласии республиканцев с внешнею политикою правительства имело смысл сарказма.
Заключим обзор фактов о впечатлениях, произведенных войною во Франции, письмом парижского корреспондента Times'a о действии, произведенном в Париже прокламациею императора французов.
"Прокламация императора французов, явившаяся вчера в "Монитёре", кажется публике слабым, но старательным подражанием прокламации первой империи. Она представляется такою близкою копиею всех этих манифестов, сначала производивших треск, а потом потерявших всякую эффектность, что есть люди, указывающие на нее как на свидетельство того, что в прежние времена было больше умственной свежести и оригинальности. Действительно, нынешняя прокламация вовсе не лестным для себя образом напоминает о бюллетенях и прокламациях генерала Бонапарте к его полуголодной и полунагой армии, устремлявшейся с альпийских снегов на плодоносные ломбардские долины; напоминает его "приказы" после Лоди, Арколе или Кампо-Формио, его адресы к французскому народу при выступлении в каждый новый поход. Один депутат из Бургони заметил, что нынешняя прокламация точно так же относится к тирадам Наполеона I, как стакан дешевого вина, разбавленного водою, к рюмке настоящего шамбертенского. Но попадаются люди, которые находят или, по крайней мере, говорят, что она очень красноречива. Об этом можете судить, как хотите, но она не прошла без замечаний со стороны людей, читающих ее на улицах. Они замечают с изумлением (хотя трудно сказать, на каком основании они изумляются), что она не упоминает ни о сенате, ни о законодательном корпусе, ни о государственном совете, -- ни об одном из так называемых grands corps de l'Etat, "великих государственных учреждений", как будто бы они и не существовали в правительственном механизме, не имели в нем ни нравственного, ни материального, ни финансового значения. Упоминая об императрице и наследном принце, прокламация вверяет этих августейших особ принцу Иерониму, "брату первого императора", "храбрости войск, остающихся во Франции", национальной гвардии и вообще народу, но ни слова не говорит "Монитёрл ни о сенате, ни о депутатах.