"Министры также "блистают своим отсутствием" в этом торжественном адресе к французскому народу. Но это менее удивительно, если справедлив слух, что кабинет распался, что его члены увольняются в отставку или посылаются в армию с напутствием: "идите туда, где ждет вас слава". Действительно, говорят, что г. Валевский и г. Фульд желали сопровождать императора, -- достоверно ли это, не умею сказать. Государственный министр и министр иностранных дел более всех членов кабинета надеялись и желали сохранения мира. Но с ироническою .хитростью именно г. Фульд и г. Валевский были избраны для произнесения воинственных воззваний к сенату и депутатам. Это напоминало о "бесе-проповеднике" испанской комедии, в которой бес Люзбель7 принужден за наказание надеть костюм францисканского монаха и проповедывать в луккских церквах в защиту ордена, который он особенно ненавидел и которому особенно вредил. Старательность Люз-беля, желающего поскорее кончить обязанность, ненавистную ему, отчаянные усилия его выдать свое уничижение за усердие, принужденная горячность его проповеди, -- все это было повторено на наших глазах. Потому вовсе не удивительно, что прокламация не упоминает о нынешних министрах, и холодность, с какою были приняты депутатами важные сообщения последних дней, может служить объяснением официальному молчанию о депутатах. Сенат, говорят, оказался удовлетворительнее в этом отношении. Сенат и в первой французской империи был угодливее законодательного корпуса. Но не должно sa бывать, что в час несчастия Наполеон I именно на сенат изливал свои горчайшие сарказмы. К сенаторам он обращался с упреком за то, что они никогда не имели мужества сказать ему истину, без сопротивления и возражения принимали каждое его распоряжение, каждое его желание. Слова о "неисправимых людях старых партий, постоянно соединявшихся с врагами отечества", обращены на легитимистов и орлеанистов и составляют, надобно думать, лучшее средство приобрести их сочувствие.
"О том, выходят ли, остаются ли министры, публика, повидимому, мало заботится, -- перемены интересны только для них самих и для желающих занять места отставленных. Из упоминания о принце Иерониме должно бы, кажется, следовать, что, по крайней мере, двое или трое из них должны быть отставлены. Друзья принца Иеронима говорят, что он мало верит в их преданность царствующей династии".
Прокламацию императора французов мы не приводим здесь, потому что она слишком известна читателю по газетам8. Но кому угодно вообще ближе познакомиться с характером и степенью правдивости военно-дипломатического красноречия, тот может прочесть две следующие прокламации австрийского главнокомандующего. Вот что говорил Гиулай жителям Ломбардо-Венецианских провинций, выступая в поход против Сардинии:
"Оскорбления, наносимые из пьемонтских владений императорской фамилии безумной партией, противной порядку и закону, и упорство, с которым она отвергает всякие слова миролюбия и примирения, истощили долготерпение нашего августейшего императора и государя и заставили его прибегнуть к силе оружия на победоносную защиту закона и справедливости.
"Волею нашего государя я назначен главнокомандующим армией, и гражданское управление Ломбардо-Венецианским королевством соединено в моих руках с военной властью на время войны с той минуты, как наши царственные орлы и наши славные знамена переходят за ломбардские границы.
"Энтузиазм, с которым ваши молодые люди стали в ряды императорской армии, добровольное усердие, с которым вы удовлетворили нуждам нашей храброй армии, чувство долга, одушевляющее вас, -- все это служит для меня ручательством за сохранение тишины и общественного порядка, невзирая на все ухищрения революционной партии".
Конец прокламации, по выражению Гоголя, уже не так занимателен. Он говорит о том, что для ограждения ломбардцев, столь усердных к австрийскому императорскому дому, от злонамеренных людей оставляется в Ломбардии достаточное число войска. Эта заботливость об ограждении усердных ломбардцев от всякой беды со стороны ненавистных им коварных злоумышленников носит на себе характер высокой заботливости о благе Ломбардо-Венецианского королевства. Но скажите, возвышался ли когда-нибудь сам автор "Монте-Кристо" до такой восхитительной поэзии, какою проникнуты переведенные нами строки об уверенности Гиулая в энтузиазме, с которым ломбардские юноши бегут становиться под славными знаменами Австрии?..
Но, может быть, читателю интересно точнее узнать кроткие добродетели Гиулая, находящегося в столь чувствительных отношениях к ломбардо-венецианцам. Отеческая любовь его к ломбардо-венецианцам достаточно характеризуется одним анекдотом. Однажды Гиулай заметил Радецкому, помощником которого был, что он слишком неосторожно ездит по миланским улицам, потому что какой-нибудь итальянский патриот может выстрелить в него. "Не бойтесь, -- сказал Радецкий, -- они в меня не будут стрелять: ведь они знают, что после моей смерти главнокомандующим сделаетесь вы".
Но не с одними ломбардцами Гиулай говорит совершенно по душе, с полной откровенностью и правдивостью. Столь же прекрасна и его другая прокламация, к сардинцам. Вы, читатель, быть может, полагаете, что только французы идут в Ломбардию освободителями, -- вы совершенно ошибаетесь: австрийцы также идут в Сардинию за тем, чтобы освобождать ее. Вы не знали этого; так вот же вам подлинная прокламация австрийского главнокомандующего.
"Пьемонтцы!