"Переходя ваши границы, мы направляем наше оружие не на вас.
"Наше оружие грозят партии беспорядка, которая слаба числом, но сильна своею дерзостью, и которая насилием своим угнетает вас, восстает против всякого миролюбивого слова и нарушает права других итальянских государств и Австрии.
"Если вы встретите императорских орлов без ненависти и сопротивления, они принесут вам порядок, тишину и умеренность; мирный гражданин может быть уверен, что свобода, честь, законы и собственность будут неприкосновенны и священны.
"Мое слово служит вам ручательством, что человеколюбие императорских войск нисколько не уступает их храбрости.
"Как выразитель великодушных намерении моего августейшего императора и государя, я, вступая на вашу землю, провозглашаю и повторяю вам обещание: наша война не есть война против народов и национальностей, но против дерзкой партии, которая под обманчивою маскою свободы лишила бы всех нас свободы, если бы бог нашего оружия не был бы и богом правосудия.
"Когда наши противники будут побеждены, когда порядок и мир будут восстановлены, вы, называющие нас ныне врагами, вы тогда назовете нас вашими освободителями и друзьями".
Наполеон III называет себя освободителем, и Гиулай называет себя также освободителем, -- как разобрать, кто из них лучший друг свободы? Но этот вопрос нам нет никакой надобности решать. Мы только излагаем факты, да и то, как видит читатель, почти только чужими словами.
Не знаем, многие ли сардинцы поверили Гиулаю, но французским прокламациям верит множество итальянцев. Ближе всего должны быть знакомы с обещаемою свободою римляне, которые уже 10 лет пользуются правительством, находящимся под защитою французского войска и теперь снова ограждаемым от всякой опасности прокламациями и многими изустными и письменными уверениями французского правительства. Но римляне вздумали было воображать, что они -- итальянцы, и что так как французы пришли освобождать всю Италию до самого Адриатического моря, то, следовательно, освобождение относится и к ним. Начало своему освобождению принялись полагать они очень идиллическое, именно, ограничились на первый раз тем, что раза два собрались под окнами генерала Гойона, командующего французским войском в Риме, и герцога Граммона, французского посланника в Риме, и кричали: "да здравствует император!", "да здравствует Франция!", "да здравствует Италия!" Намерения у них, как видим, не были слишком человекоубий-ственны или анархичны, но все-таки поступки их нарушали порядок, и потому генерал Гойон, вышедши на балкон, сказал народу, махавшему шляпами и платками в честь ему и Франции: "Прекрасно, прекрасно, но довольно, довольно!" После этих слов, столь же ясных, сколь кратких, генерал ушел с балкона, а кардинал Антонелли, тоже защитник свободы, прислал полицию, которая арестовала нескольких человек; а на другое утро в предупреждение дальнейших нарушений порядка и свободы явилась прокламация Гойона, которая менее чувствительна и возвышенна, чем все прокламации, занимавшие нас до сих пор, но в которой зато с похвальной ясностью изображены истинные качества итальянской свободы с точки зрения Гойона.
"Штаб-квартира.
"Рим. 26 апреля 1859 года".