"В городе произошли мирные, но публичные манифестации. Какова бы ки была наша симпатия к чувствам, ими выражаемым, но мы не можем допустить их возобновления. Всякая публичная манифестация, под каким бы знаменем и по какому бы побуждению ни происходила, нарушает порядок и следствием ее всегда бывают меры, печальные для тех, кого они постигают.
"Закон воспрещает всякие столпления на улицах и повелевает, чтобы в случае нужды они была разгоняемы силою.
"Назначенный сюда по приказанию нашего императора, чтобы помогать досточтимому святейшему отцу облегчением его правительству способов сохранять порядок, я обязан, как командир вооруженной силы, наблюдать за соблюдением закона. Как бы ни прискорбна была эта обязанность, мы неукоснительно исполним ее при всяких обстоятельствах. Но я надеюсь, что понятливость и благоразумие римского народа облегчат мне исполнение моего долга. Гойон".
В этой прокламации каждое слово дышит самою чистейшею правдою, тут нет ни тени притворства, генерал Гойон никого не хочет вводить в заблуждение, и из всех политических деятелей, о которых мы до сих пор говорили, он один обращается к своей публике с словами, вполне заслуживающими доверия. Его образ действий мы считаем наилучшим пояснением того, каковы будут для итальянцев результаты французских побед в Италии при нынешней системе.
Если бы нынешняя система французского правительства хотела допускать в Италии "беспорядки", в Риме и в Неаполе давно бы произошли перевороты, подобные тому, какой совершился в Тоскане. Стоило бы французам сказать в Риме, что они не будут стрелять по народу, если он выразит свои чувства, и Рим давно низложил бы папу, и 25.000 римского войска пошли бы на усиление сардинско-французской армии. Стоило бы французам послать один батальон войска в Неаполь, и там была бы провозглашена конституция или было бы учреждено временное правительство, и 50.000 неаполитанцев пошли бы помогать сардинцам. По всей южной границе Ломбардо-Венецианских владений явились бы итальянские войска, восстание в несколько дней охватило бы эти владения; австрийские отряды, оставшиеся там, бежали бы в Мантую и Верону, а вступившая в Пьемонт армия, отрезанная от всех сообщений, должна [была] бы просто положить оружие. В две недели вся кампания была бы кончена; французам осталось бы только блокировать три-четыре крепости, и если бы Австрия не заключила мира, через месяц она не существовала бы, потому что и Вена, и Пешт, и Аграм, и Прага ждут только случая, чтобы рассчитаться с преемниками Виндишгреца за обманы и свирепости. Если бы император французов хотел собственно того, чтобы освободить Италию от австрийцев, такая политика с его стороны была бы неизбежна. Но цель его совершенно не такова. Он хочет собственно того, чтобы увеличить свою военную славу, не допуская беспорядков в Италии. Потому Неаполь остается спокоен и Рим принужден оставаться спокойным, и только Флоренция, относительно которой французы не успели принять никаких мер, не была удержана от переворота.
С самого начала нынешнего года люди умеренной конституционной партии старались убедить австрийского эрц-герцога Леопольда II, царствовавшего в Тоскане, что если он хочет сохранить свой престол, ему необходимо сблизиться с Пьемонтом и провозгласить себя защитником итальянской независимости. Само собою разумеется, что он отвергал эти советы; он говорил, что величайшая уступка, на какую он может решиться, будет сохранение нейтралитета между Австриек) и Пьемонтом. Неудовольствие в народе увеличилось, но Леопольд II был несколько лучше других итальянских государей, держащихся австрийской стороны, потому лично ему не угрожала никакая опасность со стороны народа, роптавшего только на его политику. Особенно опасным казался народу генерал Феррари, главнокомандующий тосканских войск, который прежде находился в австрийской службе и пропитался там антинациональным направлением. 24 апреля, когда во Флоренции получено было известие об австрийском ультиматуме, жители начали сильнее прежнего говорить, что стыдно было бы изменять национальному делу. В этот день (пасхальное воскресенье) хотели просить герцога, когда он пойдет из церкви во дворец, чтобы он отставил Феррари. Но потом стали говорить, что сам герцог увидит эту необходимость, и первый день пасхи прошел без демонстраций. В понедельник разыгрывалась во Флоренции лотерея, на которую сходится множество народа из окрестностей, но спокойно прошел и этот день, хотя Феррари сделал поступок, как бы нарочно вызывавший к восстанию. Брат одного из офицеров тосканского войска отправлялся волонтером в Пьемонт; офицер поехал провожать брата в Ливорно и обнимал его при прощании. Феррари велел схватить этого офицера и заковать в цепи; но все другие офицеры объявили, что вооруженной силой освободят заключенного. Феррари освободил его и тем кончилось дело. Сами австрийцы признаются, что жители Тосканы держали себя с удивительным самоотвержением, все еще надеясь, что герцог поймет свои обязанности к Италии. 26 апреля срок австрийского ультиматума кончился; австрийцы готовились перейти Тичино, французы прибыли в Геную. Флорентинцы увидели, что невозможно более медлить. Офицеры и солдаты тосканской армии начали говорить, что не могут изменить отечеству и не захотят резать народ. На улицах показались трехцветные итальянские кокарды. Повсюду слышались крики "да здравствует Италия!" 27 апреля все улицы были наполнены народом, но особенно толпился он перед герцогским дворцом. В цитадели св. Георгия, господствующей над Флоренцией, еще с августа месяца хранился запечатанный конверт. 27 апреля, поутру в половине девятого, эрцгерцог Карл, сын Леопольда, отправился в цитадель, созвал офицеров, распечатал перед ними конверт и прочел содержавшуюся в нем бумагу. Она заключала приказание бомбардировать Флоренцию, написанное генералом Феррари, с подробными распоряжениями о том, как производить бомбардировку. Эрцгерцог Карл спросил, много ли в крепости зарядов и сколько орудий может быть наведено на город. Комендант цитадели отвечал, что он и его товарищи готовы защищать великого герцога и его семейство, если б членам династии лично угрожала опасность, но не могут стрелять по народу за то, что он выказывает чувство национальности, разделять которое сама армия считает долгом чести. Герцог, убедившись, что армия не хочет начинать междоусобную войну и истреблять город, должен был отказаться от проекта бомбардировки. Жители Флоренции, собравшиеся на площади перед дворцом, послали к Леопольду депутацию, которая убеждала его, что единственным средством сохранить престол своей династии остается ему отречение в пользу старшего сына Фердинанда, которому народ еще может доверять, между тем как самому герцогу никто уже не верит после событий 1849 года9. Герцог отвечал, что не откажется от власти, и послал за маркизом Лаятико, одним из главных людей умеренной национальной партии, чтобы поручить ему составление министерства в либеральном духе. Но, посоветовавшись с своими друзьями, маркиз отвечал, что необходимо отречение великого герцога в пользу старшего сына. Герцог и тут не согласился, и стал готовиться к отъезду. Все это было 28-го числа поутру; около четырех часов герцог уехал с своим семейством. Толпы народа молча пропускали поезд, не произнося ни одного оскорбительного слова. В половине осьмого вечером муниципальное начальство города Флоренции обнародовало, что должно было принять на себя заботу об учреждении новой администрации по удалении герцога со всем семейством. Временное правительство, назначенное городским начальством, объявило, что Тоскана вверяет свою судьбу королю сардинскому, вручает ему диктаторскую власть на время войны и просит его прислать комиссара для управления делами. Сардинский король отвечал, что принимает на себя только заведывание военными делами для борьбы с австрийцами. Вооружения в Тоскане производятся очень деятельно, и она усиливает 15-тысячным корпусом сардинскую армию. Леопольд с своим семейством без всяких затруднений выехал за границу и теперь находится в Вене.
Часть герцогства Моденского, лежащего между Сардинией и Тосканой (Масса и Каррара), также последовала примеру Тосканы и присоединилась к Пьемонту в военном отношении. В остальной части Моденского герцогства народ должен был оставаться спокойным, потому что слишком близко находятся сильные австрийские отряды в ломбардских областях и в Ферраре. Приближение австрийцев восстановило власть герцогини Пармской, которая была принуждена дня на два удалиться из своих владений 10.
В Неаполе продолжается тревожное ожидание потрясений, которые должны последовать за смертью Фердинанда II, лежащего теперь в медленной и мучительной агонии.
Таково было положение дел в Италии около 13 (1) мая. Война до сих пор сохраняла чисто политический характер; император французов решительно не хочет возбуждать революционных движений и, где может, как, например, в Риме, поддерживает существующий порядок против недовольных. Он не доверяет ни народному энтузиазму, ни волонтерам и до сих пор мог остаться верен своей мысли выставлять только солдат против австрийских солдат. Если борьба будет сохранять такой характер, австрийцы могут очень долго тянуть ее, владея Вероною, Леньяно, Мантуею и Пескьерою. Четырехугольник, образуемый этими крепостями, из которых особенно сильны Верона и Мантуя, находится в самом центре их итальянских владений. Выбить их из него будет делом очень трудным, если и предположить, что они" потеряв несколько сражений, принуждены будут отступить до Минчио и Аддидже в нынешний поход.
Если война продолжится более одного кратковременного похода, -- в чем едва ли можно сомневаться, -- то нет ей возможности не распространиться далеко за пределы Италии. Нейтральные державы при нынешней дипломатической системе по необходимости будут с каждым месяцем ближе и ближе втягиваться в этот водоворот, пока он совершенно увлечет их. В Западной Европе важны в военном отношении только Пруссия с Германским союзом, который теперь совершенно подчиняется ее руководительству, и Англия.