О том, какую роль в войне будет играть Германия, едва ли надобно говорить. Она будет против Франции. Вопрос об этом только вопрос о времени и поводе открытия военных действий. И Пруссия, и все второстепенные державы Германского союза уже приготовили свои войска к выступлению в поход, -- разумеется, не против Австрии. Германия может выставить на Рейн 500.000 войска, кроме гарнизонов, которые останутся в крепостях по западной границе.
Гораздо сложнее вопрос о войне в Англии, но самым кратким образом можно определить намерения Англии двумя словами: она чрезвычайно желала бы сохранить нейтралитет, но предчувствует, что должна будет взяться за оружие для собственной защиты, и в таком случае будет вести войну самым энергическим образом. Эти две черты вопроса очень живо и полно выражены в речах, которые Брайт и Робек сказали на выборах своим избирателям. Брайт выставляет первую черту нынешнего английского взгляда на войну -- гибельность войны, желание сохранить мир, если бы это было возможно, проклинает тех, кто заставит Англию взяться за оружие. Робек говорит о том, что, как бы то ни было, война неизбежна, и когда она начнется, Англия страшно накажет тех, кто нарушил ее спокойствие. Мы помещаем в приложении эти замечательные речи.
Но вот коротенький отчет из Times'a об успехе митинга, который был созван в Гайд-Парке одним из немногих простодушных и доверчивых людей, воображающих, что война начата для освобождения Италии. Читатель увидит из этих строк, какой успех имеют подобные мысли в Англии.
"Вчера вечером многочисленный митинг был собран в Гайд-Парке с целью предложить адрес к императору Наполеону для выражения симпатии императору за образ действий, принятый им в итальянских делах. Этот митинг был созван доктором Уэббом, который и председательствовал. Председатель, открывая совещание, сказал, что он -- один из самых старинных радикалов в королевстве. Изложив митингу причину, по которой он созван, доктор Уэбб прочел адрес императору, выражавший одобрение ему за образ действии, принятый им для освобождения итальянцев от австрийского тиранства. Мистер Ментель (один из главных людей радикальной партии в Лондоне) сказал тогда речь, объяснявшую, что он не верит императору французов, [потому что император французов всегда поступал очень дурно, -- he was a great rascal (аплодисменты). Император Наполеон -- эгоист в своей политике, was a political burdlar. Он -- центр ужасной (infamous) картины, багрянеющей кровавыми красками]. Потом мистер Ментель предложил поправку, осуждающую адрес доктора Уэбба к императору. Поправка была положена на голоса и принята единодушно, а предложение доктора Уэбба послать адрес к императору французов было отвергнуто".
Мысль о том, что, при желании сохранить мир, Англия вынуждена будет воевать против Франции, давно замечалась в английских государственных людях всех партий, -- тори, вигов и радикалов, Дерби, Пальмерстона и Робека, -- и высказывалась газетами, которые в результате всегда остаются руководительницами событий; но с особенною силою вспыхнула эта мысль при слухе о союзе между Россиею и Францией. Никакие уверения министров в том, что слухи о русско-французском союзе неосновательны, не помогли делу. Англичане остались при мысли, что Франция задумывает напасть на Англию, отнять у нее владычество на морях и ищет или уже нашла союзников. Эта мысль имеет решительное влияние на их расположение. Давно уже производились вооружения, теперь они приняли гигантский размер, перед которым ничтожны кажутся все вооружения, сделанные в Крымскую войну.
Начались уже и дипломатические столкновения с Франциею, предшествующие войне. Из них особенно замечательна протестация англичан против перехода французских войск через Савойские Альпы. По трактатам 1815 года австрийские владения в Италии были увеличены собственно с той целью, чтобы Австрия вместе с Пьемонтом служила оплотом против попыток Франции к новому завоеванию Италии. Чтобы еще больше укрепить оборону, было постановлено, что часть Савойи, служившая в то время обыкновенным путем из Франции в Италию, при всяких войнах должна оставаться нейтральною, и охранение ее нейтралитета было поручено Швейцарии. Когда разнеслись слухи о намерении французов идти через Савойю, Швейцария встревожилась и потребовала объяснений у французского правительства. Но против Швейцарии Франция действительно не имеет пока никаких замыслов, и потому Швейцария могла получить объяснение, совершенно успокоившее ее. Все недоразумения были уже устранены, когда французские войска пошли через Савойю, и притом шли они по таким частям этой области, которые Швейцария признала не входящими в границу нейтральности; итак, она не имеет ни малейшей претензии на движения французских войск через Савойю. После этого казалось бы, что Англии еще гораздо менее надобности вмешиваться в это дело; однако же она протестовала против перехода французских войск через Савойю, как против нарушения нейтральной земли. Этот факт очень важен: он показывает, что Англия уже приискивает причины к объявлению войны при первом случае, когда ей покажется, что пора предупреждать опасность, которая, как убеждены англичане, грозит им.
Император французов замечает, как сильно недоверие Англии к его намерениям, и употребляет все усилия, чтобы восстановить доброе согласие с ней. Мы не будем перечислять всех маленьких и больших любезностей, которые он оказывает ей с этою целью, -- от приказания освободить от карантинных формальностей какого-нибудь англичанина" спешащего через Францию воротиться домой с Востока, до назначения посланником в Лондон Персиньи, который считается в Англии самым жарким приверженцем англо-французской дружбы. Заметим только, что в Тюильри опять начали осыпать похвалами лорда Пальмерстона, которого недавно так бранили, и говорить, что когда он сделается министром, разрыв между Англиею и Франциею будет невозможен.
Говорить таким образом, предполагать, что иностранная политика Пальмерстона отличалась бы от политики Дерби и Мальмсбери чем-нибудь, кроме разве большей твердости, значит не понимать, что тори и виги расходятся между собою только по вопросам внутренней политики, а в иностранной политике держатся совершенно одинаковых начал. Если бы лорд Пальмерстон заменил лорда Мальмсбери, иностранная политика Англии ни мало не изменилась бы.
Но падет ли торийское министерство, заменится ли министерством Росселя и Пальмерстона? Это попрежнему зависит от того, как почтут нужным действовать радикалы в новом парламенте, который соберется 31 мая. В прошедший раз мы довели рассказ о внутренних событиях английской истории до последних дней прений о втором чтении билля парламентской реформы. Мы говорили, какими комбинациями и обстоятельствами было решено поражение торийского министерства в прошедшем парламенте и какими надеждами было обмануто министерство, поставившее вопрос так круто, что не могло избежать распущения парламента, потерпев поражение. Нам остается представить рассказ о том заседании, которым была решена судьба министерства и парламента. Это заседание было исполнено интереса, и мы переводим письмо лондонского корреспондента газеты Manchester Guardian, любопытное и в том отношении, что читатель довольно подробно может познакомиться из него с некоторыми обычаями английского парламента.
"Палата ожидала замечательной речи от мистера д'Израэли и не ошиблась. Сначала он говорил о технической стороне вопроса, излагал свой билль и защищал его. Палата постепенно наполнялась. Герцог Кэмбриджский, граф Карлэйль и многие другие пэры явились в зале, а между тем оратор начинал говорить о личных вопросах и одушевлялся страстью. Вот он извергает громы на своих противников сильным, отдающимся по всей зале голосом; вот голос его обращается в звучный шопот, достойный мистрисс Сиддонс в роли лэди Макбет. Когда он говорит об услугах, оказанных стране министерством лорда Дерби, его голос дрожит от волнения. Тут он складывает на груди руки и говорит глухим, сдержанным тоном человека, решившегося подавлять свое волнение и негодование, как Отелло перед сенатом. И вдруг с театральным порывом он протягивает руку, указывает на лорда Росселя и громким голосом, с бурными жестами, будто Цицерон, обвиняющий Катилину, объявляет, как человек и как министр, что образ действий благородного лорда производит вредное влияние на государственные дела. Все эти жесты и быстрые переходы от forte к pianissimo, эти заученные модуляции, трагические перемены голоса, различные позитуры были до того театральны, что не производили должного впечатления. В них не было натуральности. На сцене был замечательный актер, владевший всем, кроме верховного искусства скрывать искусственность. Однако же речь достопочтенного джентльмена перерывали довольно мало, хотя большинство слушателей не соглашалось с многими из его слов и хотя зрелище такого человека, как мистер д'Израэли, рыдающего с замираниями голоса о чем бы то ни было, напоминало зрителям не столько о трагедии, сколько о балаганном фарсе. С ловкою деликатностью показав своим слушателям, что распущение парламента будет следствием противного министерству решения, он сел среди криков одобрения, производимых энтузиазмом 300 джентльменов с голосами, развитыми псовою охотою {Читатель знает, что псовая охота служит любимым наслаждением сельских сквайров, составляющих главную опору торийской партии.}.