Но результаты выборов не совсем отвечали огромности средств, употребленных на подкуп. Тори все-таки не успели приобрести большинства в новом парламенте, -- напротив, либеральные партии имеют в новом парламенте большинство от 60 до 70 голосов. Сколько можно судить по нынешним известиям о характере либеральной половины палаты общин, чистых вигов, безусловно идущих за Росселем или Пальмерстоном, будет в ней несколько меньше, нежели в прежней палате, всего около 220 человек, а радикалов, независимых либералов и манчестерцев, группирующихся около Брайта и Робека, несколько больше прежнего, всего около 150 человек. Тори будут иметь около 280 голосов. Эти цифры еще не совсем точны, потому что до сих пор подробные расчеты сделаны только по общему распределению голосов между министерством и оппозицией) всех оттенков вместе. Но, во всяком случае, ясно, что ход дел в палате общин будет попрежнему зависеть от тактики Брайта и Робака с тою только разницею, что в новом парламенте их прямое влияние будет несколько сильнее прежнего. Падет ли министерство Дерби или нет, это главным образом будет зависеть от них.
>
Причины нашей симпатии к австрийцам.-- Сражения при Монтебелло и Палестро.-- Битва при Мадженте.-- Действия Гарибальди.-- Тосканские дела.
Наш рассказ об итальянской войне в прошедший раз был доведен только до прибытия императора французов в Алессандрию 14 (2) мая; и хотя до той поры не было еще ни одной битвы, даже ни одной сколько-нибудь замечательной стычки, но уже нетрудно было предугадывать участь кампании, и, повторяя соображения беспристрастных газет, мы говорили: "надобно думать, что участь начавшегося похода решена неловкостью австрийцев, не успевших помешать соединению французов с сардинцами" ("Современник", No V, "Политика", стр. 171); "нелепое начало не предвещает для них (австрийцев) ничего особенно хорошего. Будут ли они защищаться на Тичино, будут ли защищать Милан -- неизвестно. Но с битвами или без битв, все равно, они скоро будут оттеснены до линии реки Минчио, где найдут опору в крепостях -- Пескьере и особенно Мантуе" (стр. 170) {Обе выдержки находятся на стр. 197 настоящего тома.-- Ред. }. Теперь это соображение уже исполнилось более чем наполовину; мы знаем, что австрийцы уже отступили далеко за Милан, занятый французами, и в то время, когда читатель будет перелистывать эти страницы, он, вероятно, уже прочтет в телеграфических депешах, что австрийцы оттеснены до самого Минчио. Делать такие предсказания очень легко, и хвалиться их исполнением нечего; нужно только следовать соображениям тех газет, у которых лучшие корреспонденты и у которых есть политический такт. Мы напоминаем об исполнении наших прежних слов только с целью уверить читателя, что он может считать не пустым обольщением те соображения о характере, ходе и результатах итальянской войны, которых мы держимся. Если эти соображения оправдались фактами в той части своей, которая наиболее подвержена случайностям, это может быть некоторым ручательством за то, что оправдаются событиями и те стороны их, в которых случай имеет гораздо меньше силы. Если ход войны оказался действительно таков, какой надобно было предполагать по указаниям достовернейших публицистов Западной Европы, то можно быть уверенным, что эти публицисты не ошибались и в своих указаниях на характер войны и на то, какие результаты она даст, если сохранит нынешний свой характер.
Итак, мы просили бы читателя, не увлекаясь обольстительными надеждами, какие внушают победы, припомнить то, что мы говорили в февральской, мартовской и майской книжках об истинном характере нынешней войны и о целях, которыми должна ограничиться она по расчетам могущества, нашедшего нужду поднять итальянский вопрос. В нынешний раз мы не станем повторять всего, что говорили прежде; не будем вновь доказывать, что сила, поднявшая войну и могущая окончить ее, когда захочет, руководится вовсе не желанием освободить Италию, а только потребностью упрочить себя приобретением военной славы; не будем говорить о том, что эта цель вовсе не одинакова с восторженными надеждами итальянских патриотов, которые пока еще не получили прочного ручательства в согласии французской политики с их планами; не будем говорить, что совершенное изгнание австрийцев из Италии вовсе не должно считаться единственною возможною развязкою французско-сардинских побед, и что, напротив, существует множество других комбинаций, которыми может удовлетвориться Франция и которые вовсе не соответствуют гипотезам, созданным доверчивостью многих благородных людей в Италии, во Франции и у нас. Повторять в четвертый или в пятый раз то, что уже много раз доказывалось с большою подробностью, было бы слишком скучно; притом мы рисковали бы напрасно огорчать тех читателей, которые оставались несогласны с нами: они теперь увлечены благородною радостью от вести о бегстве австрийских мучителей из Ломбардии; в восторге прекрасной симпатии они не захотят хладнокровно думать о тех грустных фактах, на которых основано наше недоверие и которые затмеваются теперь блеском побед. Мы только просим их не осуждать нас за то, что мы не в состоянии забыть прошедшего и не можем верить словам людей, которые, к сожалению, слишком хорошо познакомили нас с собою своими делами в течение последних десяти лет. Мы помним, что говорилось в 1849 году и что было сделано в том же 1849 году и в следующие за ним годы. Прокламация к жителям Милана кажется нам слишком похожей на множество прокламаций, с которыми обращалась та же сила к жителям Рима, а прежде того к самим французам. Читатели, несогласные с нами, не хотят помнить прошедшего и не захотели бы слушать нас, если бы мы стали говорить об нем. А те, которые согласны с нами, сами помнят то, забвение о чем приготовляет другим горькую необходимость скоро раскаяться в нынешней доверчивости1.
Не будем же говорить о том, к чему ведет Италию нынешняя война, если характер этой войны не изменится от новых катастроф; займемся только приведением в связь газетных известий о ходе войны. Он был блистателен для французов и сардинцев и свидетельствует о нелепости австрийцев. По крайней мере последнее обстоятельство приятно тем, что умственная сторона дела соответствует его нравственному достоинству. Гнусные притеснители, австрийцы оказываются с тем вместе пошлыми, бездарными, просто глупыми. К сожалению, эта гармония нравственных качеств с умственными заметна только в австрийцах. В других лагерях мы почти только и видим или людей честных, но дающих себя в обман, или людей, умеющих очень хорошо обделывать свои дела при помощи обманываемого благородства, людей, которые умеют хорошо делать, но делают только дурное.
Нелепость австрийцев обнаружилась, к нашему удовольствию и радости, конечно, всех наших читателей, еще поразительнее, нежели как мы надеялись в прошедшем месяце. Мы полагали, что прибытие императора французов в Геную 12 мая (нового стиля) обозначает уже совершенную готовность французских войск в Италии к начатию наступательных действий. Он и сам ожидал найти все нужное перевезенным, устроенным, приготовленным к походу: он ехал с тем, чтобы тотчас же по прибытии начать посылать в Париж бюллетени о победах. Но его отъезд из Парижа, обманувший нас, был следствием ошибки в его собственных предположениях. Он мог начать наступательные действия не ранее как через две с половиною недели после своего приезда. Около 13 (1) мая французская пехота была действительно готова к открытию кампании, но не была готова ни кавалерия, ни артиллерия, без которых нечего было делать и пехоте. Таким образом, австрийцы имели еще около трех недель лишнего времени, для того чтобы что-нибудь сделать на свободе. Они не умели ничего сделать и в этот срок, далеко превосходивший наши прежние ожидания. Они стояли, они ходили, они собирали реквизиции, они укрепляли позиции, которые оставляли без боя, они поглядывали на неприятельские позиции, которые можно было взять без боя, и не брали их; один только раз вздумали было что-то сделать, но и тут распорядились самым пошлым образом, так что не только дали побить себя, но вдобавок и обмануть себя. Это было при Монтебелло. Читатель знает, что австрийцы были тут побиты, но, может быть, он не знает, что по их собственному объяснению они дали эту битву для разу знания расположения французско-сардинских войск, а в результате она послужила к тому, что они не знали, где им ждать нападения от неприятеля.
С 26 (14) апреля до 20 (8) мая, целый месяц свободного времени, австрийцы потеряли задаром, потеряв прежде того еще целую неделю тоже нелепым образом. 21 мая они вздумали, наконец, что-нибудь сделать, -- и придумали сделать сильную рекогносцировку на своем левом фланге, чтобы узнать расположение правого фланга французских войск. Так по крайней мере говорит австрийский главнокомандующий. По правде говоря, вероятно, была тут также надежда захватить врасплох французскую дивизию, которая стояла слишком далеко от других. Действительно, дивизию эту захватили они врасплох, так что должны были бы непременно уничтожить ее; но вместо того сами были ею побиты, так что стыдно было им и признаваться в своем человекоубийственном намерении и за лучшее почли они говорить только о невинной мысли произвесть рекогносцировку. Подробности об этом деле известны теперь с достаточной точностью; но оно потеряло свою занимательность после страшной битвы при Мадженте, потому рассказ наш может быть короток.
Обе враждебные армии около 20 (8) мая стояли растянувшись каждая верст на сто. Часть французско-сардинских войск была на левом (северном) берегу По, часть на правом (южном). Австрийские войска тоже стояли по обе стороны реки. На север от По границею между врагами служило течение реки Сезии, на юге естественной границы не было. Главною позициею австрийцев была тут Страделла, составляющая ключ к обладанию над тою частью По, которая находится между Павиею и Пиаченцою. Французские войска стояли, между прочим, около Вогеры, которая лежит верстах в тридцати от Страделлы. "Мы хотели узнать, -- говорит Гиулай, -- как велики силы французов в этом пункте". С этою целью был послан по дороге к Вогере корпус Стадиона, имевший до 25.000 человек. Первые неприятельские аванпосты встретил он в деревне Кастеджио: тут стоял отряд сардинской конницы, имевший всего несколько сот человек. Сардинцы защищались очень храбро, сделали несколько геройских атак, но принуждены были отступить по той же вогерской дороге в деревню Монтебелло, где находилось около 500 человек французской пехоты под командою полковника Камбреля. Эта горсть людей вместе с сардинскими кавалеристами несколько часов выдерживала битву, пока генерал Форе, начальствовавший дивизиею, расположенною в тех местах, собирал своих людей и поспешно посылал их батальон за батальоном на подкрепление аванпостному отряду. От Вогеры к Монтебелло идет железная дорога, и это дело было первым сражением, в котором вагоны привозили солдат прямо на поле битвы. Деревня Монтебелло несколько раз переходила из рук в руки. Австрийцы очень твердо выдерживали бой, пока он ограничивался перестрелкою. Наконец, французы пошли в штыки, -- в этом способе битвы австрийцы оказались довольно плохи, -- и забавно читать письмо одного из их офицеров, который презрительно говорит, что такой "бесчеловечный маневр", как рукопашный бой на штыках, "не нравится австрийским войскам, не привыкшим к этому варварству", -- уверяем читателя, что эта фраза нимало не прикрашена, а буквально взята из письма ученого и гуманного австрийца. Штыками французы окончательно утвердились в Монтебелло, и австрийцы отступили в Кастеджио. Французы не могли преследовать их, потому что были гораздо слабее числом.
Из этого мы видим, что в тактическом отношении победа была далеко не полная. Французы успели сбить австрийцев со второй позиции; но в первой позиции, отнятой в начале боя, австрийцы спокойно остановились, не преследуемые победителями. Зато нравственное действие первого серьезного дела было довольно велико: французы и сардинцы уверились, что при равном числе сражающихся австрийцы не могут устоять против них. Любопытными чертами боя были также два обстоятельства. При Монтебелло в первый раз действовали новые французские нарезные пушки, и французы говорят, что их страшному действию более всего обязаны победою. С другой стороны, тут же было в первый раз испытано искусство знаменитых тирольских стрелков, и австрийцы уверяют, что венсенские стрелки далеко уступают этим отборным мастерам своего дела. Само собою разумеется, что тот и другой факт одинаково оспариваются противниками: французы говорят, что в тирольских стрелках нет ничего особенно хорошего; австрийцы пишут, что французские нарезные пушки принесли им мало вреда. Надобно думать, что обе стороны правы, хваля свое оружие, и обе только хотят уменьшить страх опасности в своих рядах, отвергая действительность неприятельского огня. Так думать заставляет страшный урон, понесенный обеими сторонами. Со стороны французов было в деле от 8 до 10 тысяч человек, из них выбыло из строя около тысячи; число австрийцев, принимавших участие в битве, было от 12 до 15 тысяч, из них выбыло из строя более 1.250 человек. Сражение длилось не очень много времени, и военные люди находят, что такая сильная пропорция убитых и раненых (около восьмой части людей, бывших в деле) была почти беспримерна в подобных стычках прежних войн. Ее надобно приписать во французских войсках штуцерам тирольских стрелков, а в австрийских -- действию нарезных пушек. О небывалой прежде меткости выстрелов с обеих сторон свидетельствует и непропорциональная потеря в корпусе офицеров в обоих отрядах. Из четырех полковых командиров и двух генералов, бывших в деле, французы лишились одного генерала и трех полковых командиров; из шести человек уцелело только двое, да и то не совсем, потому что генерал Форе также получил легкую рану.