Еще довольно важное обстоятельство состоит в том случайном совпадении местностей, что центром первой битвы в нынешнем походе сделалась деревня Монтебелло, при которой в 1800 году Ланн одержал блистательную победу над австрийцами. Это дело служило вступлением к сражению при Маренго, и от такого воспоминания в десять раз усиливался эффект, произведенный нынешнею схваткою во французах и сардинцах.
Но едва ли не любопытнее всего в этом деле то бесцеремонное хвастовство, с которым обе стороны уменьшали число своих и увеличивали число неприятельских войск, участвовавших в сражении. Французы говорили, что их было всего только 5.000, или даже только 3.000, или даже только 27г тысячи против 25.000 австрийцев. Цифра 5.000 находится даже в официальных отчетах, хотя каждому легко сосчитать по нумерам полков и батальонов, что сражалось более 8.000 французов, и хотя достоверно, что австрийцев сражалось не более 15.000, а вероятно менее, и другие части корпуса Стадиона не участвовали в битве. Гиулай, напротив, говорит, что 8.000 австрийцев сражались против 40.000 французов и удержались в своей позиции; 40.000 противников набирает он очень просто, считая весь корпус Бараге-д'Илье, к которому принадлежит дивизия Форе; он мог бы так же легко показать и 250.000 противников, стоило бы только считать всю французско-сардинскую армию. Какие же роландовские подвиги, кого ни послушать, Форе или Гиулая! С одной стороны, 5.000 французов наголову разбили 25.000 австрийцев, с другой стороны, 8.000 австрийцев не были побеждены 40.000 французов. Прелестно здесь согласие в определении пропорции: и по французскому, и по австрийскому отчету одинаково полагается один свой солдат против пятерых неприятелей.
Но если Гиулай не мог перещеголять французов в этом отношении, он оставил их далеко за собою тем отрадным самодовольствием, с каким излагает Европе свое понятие о результате дела. Французы, оттеснивши противников, полтора раза превосходивших их числом, кричали, что одержали полную победу.-- тут нет еще ничего странного. Но Гиулай чуть не с наслаждением говорит, что сражение, в котором сильный отряд его был разбит, совершенно соответствовало его намерению и удовлетворило его желанию. "Мы, -- говорит он, -- хотели заставить противников выказать свои силы и достигли в этом успеха". Times очень недурно подсмеивается над таким тупоумным усилием утаить шило в мешке.
"Если кому-нибудь угодно, -- говорит Times, -- потратить целое утро совершенно понапрасну, пусть он проповедует здравый смысл знаменитому медику или полководцу. Для этих людей задача не в успехе, -- успех пустая случайность, -- а в том, чтобы действовать по правилам искусства. Фортуна-капризница берет города и спасает жизнь; правила искусства вечны и бесспорны. Уморив 30 пациентов правильным лечением, доктор идет в кабинет, берет книгу, читает ее и с удовольствием говорит себе, что не ошибся в симптомах и что его рецепты все были secundum artera {По правилам.-- Ред. }. Его пациент воспользовался всеми благами нынешнего совершенства науки и умер надлежащим образом. Чего же вам больше? Австрийский генерал ясным образом принадлежит к той же школе. Он подвигается с целым корпусом и атакует позицию, на которой несомненным образом должен найти сильнейший отпор. Потеряв 1.500 человек и таким образом "исполнив цель рекогносцировки" и "принудив неприятеля выказать все свои силы", он отступает в совершенном порядке и пишет ученую реляцию. Что мы станем говорить с людьми, у которых принципы до такой степени различны от наших?"
Само по себе сражение при Монтебелло не имело никаких результатов. Но оно принесло союзникам большую пользу тем, что утвердило австрийцев в мысли, будто французы хотят держаться большими силами на южном берегу По и думают начать наступление по дороге от Вогеры к Страделле, чтобы перейти в Ломбардию через По между Павиею и Пиаченцою. Блистательный отпор, данный ими австрийцам на правом берегу По, прикрыл передвижение, которое сделали они через несколько дней, перешедши через По гораздо выше австрийской его части и сосредоточив свои силы на северном берегу По, на дороге из Верчелли в Милан, посредством отступления к Казале, -- движение, которым решена была судьба похода.
Около 20 мая французы далеко еще не были готовы к начатию похода и потому около полуторы недели не было никаких важных известий о действиях союзной армии. Не раньше 30 (18) числа один из отрядов ее встретился с австрийцами, но зато уже тут каждый день стали совершаться дела, одно другого важнее, и к 5 июня (24 мая), в одну неделю была кончена первая половина кампании: в 5 дней (с 30 мая до 3 июня) австрийцы были принуждены уступить две оборонительные линии (Сезию и Тичино), на укрепление которых было потрачено ими так много труда; в 6-й день (4 июня) произошло генеральное сражение, на 7-й день было ясно, что вся Ломбардия до Минчио и Аддидже освобождена от поработителей и что быстрота, с которою произойдет очищение разных ломбардских областей и городов австрийцами и занятие их французами, зависит уже только от быстроты, с какою способна двигаться назад одна армия, двигаться вперед другая.
Читателю известны главные факты этой чрезвычайно поспешной катастрофы: 30 и 31 мая сардинцы два раза разбили сильные австрийские отряды у Палестро; 1 июня австрийцы отступали за Тичино с крайнею торопливостью; 2 июня союзники подошли к Тичино; 3 июня переправились через него; 4-го (23 мая) разбили австрийскую армию у Мадженты. Чтобы ясны были подробности этих дел, надобно нам прежде всего ближе познакомиться с театром их.
Мы уже говорили, что в последней половине мая австрийские войска, бывшие на северной стороне По, постепенно отступая, очистили большую половину сардинских земель, занятых ими в начале похода, и сосредоточились в четырехугольнике между реками Сезиею, Тичино, По и городом Новарою. Сезия и Тичино идут с севера на юг почти параллельно, немного расходясь в южной части своего течения, перед впадением в По. Сезия образовала западную, Тичино -- восточную часть расположения австрийской армии; на севере австрийцы сильными отрядами стояли до шоссе и железной дороги, которые бок о бок идут в этих местах, ведя из Турина в Милан. Важнейший пункт в этой части их, между Сезиею и Тичино, -- город Новара, где потерпели сардинцы окончательное поражение в 1848 году. На западном берегу Сезии, очищенном австрийцами, стоит на этой же железной дороге (и шоссе) город Верчелли, еще в половине мая занятый сардинцами, а несколько южнее -- село Палестро. Южную границу четырехугольника составляет По. В южной стороне широта четырехугольника, занятого австрийцами, составляет верст 40, в северной части -- верст 30 по прямому направлению; длина четырехугольника от По до миланской дороги (Новары) тоже верст 40.
Ясно, какой смысл имело это расположение. На юге австрийцы защищали По, на севере -- миланскую дорогу; они думали, что союзникам трудно будет выбить их из этого положения, защищаемого с фронта рекою Сезиею; а по отступлении с Сезии у них оставалась другая защита, река Тичино.
Ясно также, какой смысл имели битвы 30 и 31 мая при Палестро и битва 4 июня при Мадженте: первыми двумя сардинцы сбили австрийцев на юг с миланской дороги между Сезиею и Тичино, третьею битвою союзники очистили себе дорогу от Тичино до Милана, отбросив австрийцев к югу. Но как произошли эти битвы и наступательные движения союзников, им предшествовавшие? Каким образом было произведено движение для сосредоточения растянутых до той поры от Верчелли, через Алессандрию, до Вогеры союзных войск между Сезиею и Тичино, в средней части их течения от Борго-Верчелли до Новары, т. е. по дороге из Турина и Верчелли в Милан? Каким образом совершился этот блистательный фланговый марш, которым вся союзная армия обошла правый (северный) фланг неприятельского расположения? Известия французских, сардинских и бельгийских газет об этом маневре чрезвычайно сбивчивы и отрывочны, притом так, что один и тот же корреспондент в двух письмах сообщает несообразные между собою клочки известий, из которых одно противоречит другому. Как ни старались мы составить из них сколько-нибудь связный рассказ, все-таки выходило что-то дикое. Например, по всем известиям оказывалось, будто бы двойное сражение при Палестро, 30 и 31 мая, было дано при самом переходе через Сезию, как будто бы тут сардинцы в первый раз хотели проникнуть за эту реку; а между тем по письмам тех же самых корреспондентов видно было, что сардинская дивизия Чальдини еще с 21 мая стояла на восточной стороне Сезии. Каким образом она вновь являлась переходящею через Сезию 30 мая, если перешла через нее 21-го и не была после того тревожима австрийцами? И зачем австрийцы пропустили ее так свободно 21 мая? Как они могли 30 мая защищать переход через реку, который был уже давно отнят у них или, лучше сказать, уступлен ими почти без боя 21 мая? И каким образом 31 мая сардинцы в начале второго боя являются отступающими к Палестро. если бой начался тем, что австрийцы прямо подступили к этой деревне, чтобы выбить из нее неприятеля, еще не ходившего дальше нее? И какую связь имели эти сардинские битвы на среднем течении Сезии с движениями главных союзных сил, которые вдруг являются 1 июня уже довольно далеко на восток за Палестро, близко к Тичино, когда предполагается по всем известиям, что австрийцы еще оспаривают переход через Сезию? -- всех этих и многих других бессвязностей и противоречий никак нельзя было объяснить по известиям континентальных газет. Наконец мы получили те нумера Times'a, в которых помещены письма корреспондента этой газеты из Верчелли от 31 мая и из Палестро от 1 июня. Он один оказывается наблюдателем, умевшим узнать дело и рассказать его порядочным образом; у него одного факты изложены связным и понятным образом. Потому, отбрасывая все нелепые рассказы других газет, приходящих сюда раньше английских, мы просто переводим его письма. Думая, что вставлять в них клочки из других известий, с первого раза оказывавшихся бестолковыми, значило бы только портить рассказ корреспондента Times'a, мы ограничиваемся лишь тем, что в выносках прибавляем некоторые пояснения. Таким образом читатели, если и будут лишены множества эффектных картин с громкими фразами, которыми изобилуют континентальные газеты, то, по крайней мере, будут в состоянии ясно понимать ход дела.