Из этого извлечения читатель может видеть между прочим, что даже Кошут не надеется от Англии для угнетенных национальностей австрийской империи ничего, кроме нейтралитета. Самое благоприятное для них было бы уже то, если бы Англия не стала прямо помогать австрийцам. Из такого признания самого Кошута мы можем убедиться, как неосновательны надежды людей, полагающих, что перемена министерства может привести Англию к союзу с Франциею и Сардиниею в итальянском вопросе. Война принесла уже тот вред Англии, что вывела на место первого министра лорда Пальмерстона, не очень расположенного к внутренним улучшениям, отняв первенство между вигами у Росселя, который гораздо либеральнее своего бывшего противника и нынешнего друга. Большим и почти невероятным счастьем было бы, если б она не отозвалась подобным образом и на судьбе остальных европейских народов и в том числе даже самих итальянцев. Будущего предугадать нельзя. Очень возможно и то, что какие-нибудь непредвиденные события изменят ее характер и вместо ожидаемых нами разочарований всем, увлекающимся надеждами, поведут измененное дело к хорошим результатам. Но при том характере, с каким началась война и какой сохраняет она до сих пор, мы не должны ожидать от нее ничего, кроме разорения Верхней Италии, не искупаемого никакими важными приобретениями ни в национальной независимости, ни в развитии внутренних учреждений; -- ничего, кроме погибели нескольких сот тысяч сардинцев и французов и вдвое большего числа австрийцев в битвах и еще большего тех и других в военных госпиталях от тифа, изнурительной лихорадки и других принадлежностей войны. "Что ж, хорошо и то по крайней мере, что перебьют много австрийцев", скажет иной. Да, если бы 20.000 человек, выбывшие из строя у Гиулая под Маджентою, были австрийцы; но австрийцы, эта не существующая нация, только командуют войсками, а эти войска, в которых солдат бьют десятками тысяч, состоят наполовину из единоплеменных нам славян, а другую половину составляют итальянцы, венгерцы и, наконец, честные, простодушные немцы Вены и Иншпрука, которые точно так же порабощены австрийцами, как и венгерцы, и итальянцы, и славяне. Австрийцы -- только руководители армии... и на убой за сохранение своего владычества повсюду ведут они людей, нимало не виновных в том коварстве и угнегении других людей, которое служит основною чертою истинного австрийца. Австрийцы -- это понятие не так просто, как думают наивные люди, представляющие себе его в географическом смысле. Это такое же мировое понятие, как поселянин, горожанин, портной, или как обскурант, либерал, прогрессист, реакционер. Австрийцы есть и в Англии, и в Пруссии, и во Франции, и Австрия так же мало населена австрийцами, как Англия, Пруссия или Франция7.
Да, мы едва не забыли, что при нынешнем своем характере война ведет к одному верному результату: упрочению власти Наполеона III. Французы уже начали питать к нему энтузиазм за то, что он "озаряет блеском побед французское оружие". Кажется, не надобно также прибавлять, что если война не изменит своего характера, он будет безусловно владычествовать во всей Италии, как до сих пор владычествовал в Риме.
>
Похвала миру.-- Сражение при Мадженте и Сольферино.-- Причины слабости австрийской армии.-- Причина, по которой был заключен мир.
Итак, мир! -- мир, заключенный с такою быстротою или, лучше сказать, торопливостью, что долго не могли опомниться от этого внезапного, скоропостижного факта люди, верившие в серьезность войны, то есть девять человек из десяти, читающих газеты и рассуждающих о политике. Даже и мы, бывшие из числа тех немногих, которые с самого начала утверждали, что дело ведется только для развлечения французов победоносными фейерверками и должно прекратиться немедленно по "увенчании французского оружия" достаточным числом "лавров", -- даже и мы, сознаемся, не предполагали, чтобы наше мнение оправдалось так скоро, чтобы так поспешно обращены были силою совершившегося факта к принятию нашего взгляда люди, которые не отстали от наивной привычки измерять вероятности будущего только благородством собственных желаний, а не искать мерила для результатов известного дела в характере, в потребностях и намерениях деятелей, от которых зависит судьба дела. Надеемся, теперь перестанут осуждать нас за то, что мы оставались холодны, недоверчивы, не полагались на прокламации, не ждали от войны ничего, кроме бойни на полях сражений, ампутаций и тифа в госпиталях, триумфальных процессий в Париже да увенчания лаврами французского оружия.
Да, мир, по которому Австрия остается владычицею Венеции, владетельницею крепостей на Аддидже и Минчио, дающих военное господство над всей Северной Италией, -- мир, по которому единство Италии создается в форме итальянской конфедерации под председательством папы, то есть под формою еще бессильнейшею, нежели Немецкий союз, -- мир, по которому членом этой конфедерации становится Австрия, то есть ненормальное тяготение ее над другими итальянскими государствами посредством тайных трактатов и незаконного занятия крепостей войсками, -- шаткое господство это заменяется открытым, нормальным господством над ними посредством законной формы, гарантируемой Европою, -- мир, по которому Сардиния получает область, не довольно большую для того, чтобы дать ей силу стоять одной против Австрии, но достаточно большую для того, чтобы Австрия не могла забыть этой потери и постоянно искала случая возвратить ее, имея готовый ключ к тому в своих крепостях на Минчио и Аддидже, то есть такой мир, по которому Сардиния из безопасного и потому самостоятельного государства становится вассальным владением Франции, у которой безусловным послушанием должна покупать милостивое покровительство, служащее для нее защитою от Австрии, -- итак, мир, по которому к прежнему игу, австрийскому, присоединяется еще новое иго, французское.
Да, таков исход борьбы, воодушевлявшей пылкими надеждами людей, слишком доверчивых в своем благородстве. Признаемся, даже мы, не ожидавшие от войны, предпринятой императором французов, ничего хорошего, не ждали такого результата. Он превзошел самые грустные наши опасения. Нельзя было ждать, чтобы судьба Италии улучшилась; но, по крайней мере, можно было думать, что она не станет хуже. Успехи союзников будут или быстры и решительны, или нет; кажется, этими двумя положениями истощалась вся область возможного. В последнем случае австрийское иго остается тяготеть над Италиею; в первом -- оно заменяется французским преобладанием, -- что ж, это не хуже, даже несколько лучше. Кажется, умозаключение было непогрешительно; но воля, располагавшая событиями, устроила так, что вышло нечто неправдоподобное. Успехи союзников были неимоверно быстры, страшно решительны -- и исполнилась часть дилеммы, говорившая, что в этом случае Италия подпадает французскому господству; но не исполнилась та часть, которая говорила, что владычество Австрии падает в этом случае, -- нет, оно не упало. Рука, поражавшая австрийцев, постаралась сама поддержать их; воля, вздумавшая избрать поводом к войне освобождение Италии, нашла удобнейшим заменить простое иго сложным, так сказать, двухэтажным игом: первым пластом оставила она лежать над Италиею Австрию; но на Австрию и Италию вместе положила она тяжесть французского ярма. Прежде для того, чтобы Италия могла стать свободною, довольно было, чтобы на некоторое время какими-нибудь обстоятельствами связаны были руки у Австрии; те, которые опасались, что нынешняя война не освободит Италию, а только заменит австрийское господство французским, могли думать, что довольно будет какого-нибудь переворота во Франции для падения этой новой зависимости. Теперь, благодаря условиям, устроено так, что ни то, ни другое уже недостаточно для освобождения Италии. Теперь, если ослабевает Австрия, это ведет только к усилению французского господства; если Франция потеряет силу или охоту тяготеть над Италиею, это ведет только к усилению господства Австрии. Отлично устроилось дело: вместо одного якоря, державшего Италию в состоянии неподвижной неволи, теперь держится она в таком положении на двух якорях. Такая развязка превосходит даже наши ожидания; и признаемся, мы не чувствуем особенной радости, говоря людям, осуждавшим наше маловерие: видите теперь, господа, мы говорили правду, -- мы говорили даже меньше, нежели оказалось теперь грустною правдою.
А между тем ведь имели же эти люди какие-нибудь данные для своей надежды? Да, имели, и данные эти никогда не подлежали ни малейшему сомнению. Да, разумеется, мог всякий, кому было угодно, основываясь на бесспорных данных, ожидать от войны совершенного изгнания австрийцев из Италии, мог ожидать даже разрушения всей Австрии и бог знает как много других прекрасных вещей. Да, разумеется, Франция имела достаточно силы, чтобы прогнать австрийцев за Тальяменто, за Дунай и за какую угодно границу. Да, разумеется, Австрия постоянно находится "в моменте распадения", по выражению Петруши в "Родственниках". Все, чего ожидали благородные наивные люди, было не только возможно исполнить, было даже очень легко исполнить, -- да мы и не знаем вообще, есть ли какая-нибудь хорошая вещь, какая-нибудь истинная потребность какого-нибудь народа или просвещенных людей в каком-нибудь обществе, которую бы трудно было исполнить, если бы только находилась, в ком нужно, серьезная охота к исполнению таких вещей. Мало ли чего нет! Ошибка наивных людей только в том и состоит, что они судят о других людях по себе, предполагают свою охоту, предполагают, по крайней мере, возможность появления такой охоты в других, которые не имеют и -- это главное -- не могут иметь ее. Мало ли чего нет! В Испании, например, в той самой стране, где находился Авксентий Иваныч Поприщин, и о которой он открыл, что она, собственно, не Испания, а Китай -- попробуйте, говорит, написать "Китай", то и выйдет Испания, -- в этой стране существуют, как известно, две провинции или так называемые по старинному обычаю, потерявшему всякий смысл, два королевства: Кастилия и Аррагония; в обеих провинциях есть большие дороги, а на больших дорогах есть разбойники, которые живут нарушением законов о собственности и личной неприкосновенности или, если позволите так выразиться, занимаются грабежом, а при случае надобности совершают и убийства. Прекрасно, -- то есть то, что есть там разбойники и они занимаются грабежом и убийством, это очень дурно, а "прекрасно" мы сказали к тому, что нам удалось очень хорошо положить основание разрешению вопроса; впрочем, и то, что существование разбойников, грабежа и убийств--дурная вещь, это думаем мы с вами, читатель, а сами кастильские и аррагонские разбойники находят, что это очень и очень недурно, -- они даже полагают, что они очень хорошие и честные люди, гораздо честнее нас с вами, -- если хотите узнать? как они доказывают это, можете прочесть у Шиллера в трагедии "Die Räuber" {"Разбойники".-- Ред. } и в бесчисленных других книгах. По всей вероятности, вы даже читали многие из книг, излагающих эту шутку. Но, вероятно, вы не читали одной препотешной немецкой брошюры: "Die kastilisch-arragonische Räuberfrage, der liberal-gemässigten Weltanschauung gemäss dargestellt und gelöset von einem Freunde der gesetzlichen Freiheitsentwickelung", то есть "Вопрос о кастильско-аррагонских разбойниках, изложенный и разрешенный сообразно либерально-умеренному миросозерцанию другом законного развития свободы" (только немецкий ум способен придумывать такие заглавия). Что же предлагает к разрешению вопроса почтенный автор? Он предлагает воспользоваться раздорами, какие существуют между шайками, и склонить кастильских разбойников к очищению Аррагонской области от злодеев, ее беспокоящих. Занявшись таким благородным делом, говорит он, сами кастильские разбойники исправятся и перестанут грабить кастильцев. Оно, если хотите, очень основательно. Если в самом деле предположить, что в кастильских разбойниках пробудится охота наблюдать за безопасностью аррагонских дорог, то без всякого сомнения исполнятся заботы всех благомыслящих людей в Аррагонии, Кастилии и в целой Испании о прекращении ужасного зла, угнетающего бедные эти страны. Но, простите нас, благородный читатель: мы улыбались, читая брошюру, проникнутую превосходнейшими намерениями. С улыбкою мы закрыли ее -- и на обертке увидели напечатанные мелкими шрифтом слова, которых не заметили сначала: "von der toledanischen Universal-Räuberbekehrungs-gesellschaft approbirt und zum praktischen Gebrauch adoptirt", -- то есть "одобрено и принято для практического употребления толедским обществом повсеместного обращения разбойников". Когда мы прочли эти слова, мы забыли улыбаться, нами овладела грусть, досада, негодование: как, это не мечта отдельного наивного фантазера, это принято целым обществом людей, вероятно, очень почтенных и располагающих, как видно, средствами для практической деятельности! Боже мой, чего же доброго может ждать бедная Кастилия, бедная Аррагония, вся Испания, пока находится в ней целая толпа людей, серьезно принимающих благородную теорию почтенного "друга законного развития свободы"? Да, только тут мы поняли, почему Испания вообще находится в таком жалком состоянии. Отчего же наша улыбка, отчего наше грустное негодование? Неужели мы не хотим прекращения разбоев? Или мы не уверены, что раньше или позже разбои в Испании действительно прекратятся? О, нет, добрые люди: мы не сомневаемся даже в том, что их можно было бы прекратить в Испании очень легко и скоро, как прекращены они в других странах; мы не думаем только того, чтобы кастильскими разбойниками могло ныне или когда-нибудь овладеть стремление к исполнению нашего с вами желания, добрые люди, господин "друг" и проч., и господа члены "общества для" и проч. Мы полагаем, что для осуществления этого желания необходимо принять меры, которых никак не желают, никогда не могут желать разбойники, и что эти меры не могут быть проведены иначе, как силами каких-нибудь других людей и сословий, не имеющих ничего общего ни с кастильскими, ни с аррагонскими, ни с какими другими разбойниками. Впрочем, нас совершенно справедливо упрекают за нелепость уклонений от предмета и неуместность произвольных эпизодов, нимало не идущих к делу. Вот, например, и теперь мы видим, что написали целые полторы страницы, что называется, ни к селу, ни к городу, и что даже невозможно извлечь из этих страниц никакого порядочного смысла. Ну, да что делать, не всякое лыко в строку. Вы, читатель, простите нам невоздержность, заставившую нас передать вам курьезное впечатление от забавной немецкой брошюры, а мы с своей стороны готовы простить кому угодно что угодно. А впрочем, нет, не верьте, -- нет, мы чувствуем, что не в силах ни прощать, ни забывать. Какая, однако же, бессвязная разбросанность в нашем изложении: начали мы смеяться над собою за одно отступление и вдались в другое, а сами не заметили, что еще первое отступление не кончено. Ну, да все равно: в нем нет смысла, стало быть, нет беды, что нет и конца; ведь, в самом деле, скажите, что интересное можно выжать из нашего эпизода о вздорной немецкой брошюре? Возвратимся же наконец к делу1.
Мы начали было говорить о том, что люди, ожидавшие от нынешней войны изгнания австрийцев из Италии, разрушения Австрии и тому подобных вещей, основывались на некоторых данных, решительно не подлежащих сомнению: на превосходстве военных сил французских над австрийскими и на готовности почти всех австрийских областей отпасть от государства, которое давит их противоестественным единством. Мы говорили, что по нашему мнению эти люди ошибались только в одном: в предположении, будто сущность дела состоит в этих данных. Они забывали, что есть еще два элемента, от которых зависит, до какой степени до-пустится осуществление результата, который мог бы быть произведен действием этих данных при предоставлении полного простора их действию. Столь несправедливо забываемые элементы теперь напомнили о себе видоизменением, какой придали результату войны: это -- воля императора французов и стремления европейской дипломатии. Собственно, нельзя и сказать, что люди, ожидавшие не исполнившегося результата, забывали о них -- мы так выразились только для краткости, -- по-настоящему следовало бы сказать, что они не хотели только думать о возможности неодинаковости между стремлениями этих чисто практических элементов -- с одной стороны и с другой -- идеальными воззрениями на судьбу Италии и на желания австрийских провинций. Италия должна быть свободна; национальности, подавляемые австрийским противоестественным единством, должны получить самостоятельность; Франция имеет силу сделать это; следовательно, сделает. Поставлять вопрос таким образом, значит быть наивнейшим идеалистом. Вопрос был не в силах Франции, а в том, найдет ли император французов удобным отнимать у Австрии все ее итальянские владения, и захотят ли те внешние силы, поддержкою которых лепится на свете австрийское государство, отнять от него подпорки, которые до сих пор мешали распадению порывающихся распасться частей этого противоестественного существа, прозябающего искусственною жизнью в интернациональной теплице политического равновесия и дипломатического консерватизма. Мы думали, что на этот вопрос следует отвечать "нет". Другие называли нас закоснелыми, отсталыми скептиками и вредными охлаждателями благородных стремлений за то, что мы не верили в основательность их соображений о свободе Италии, падении Австрии, торжестве принципа национальностей и других благодатных последствиях нынешней войны. Император французов и европейские дипломаты показали теперь, кто из нас справедливее понимал их характер.
Мало ли чего нет! О, если бы император французов руководился желаниями и советами многочисленных друзей, которых приобрел в лагере своих прежних ненавистников посылкою войск в Италию, тогда, конечно, было бы легко исполниться их надеждам. Но император французов очень хорошо понимает, что новые друзья его -- приверженцы, вовсе не надежные для него: он и они смотрят на свет совершенно различными глазами, имеют несогласимые между собою политические принципы, и потому он не может ожидать себе ничего доброго от этих временных друзей: ныне желали они ему побед над австрийцами, -- это хорошо; но только допусти он их взять себя за руку, и завтра они объявят, что не выпустят эту руку из своих рук и поведут его за нее туда, куда ему вовсе не хочется идти. Потому натурально, что он не находит полезным для себя слишком хлопотать об исполнении их желаний. Притом у него, как мы сказали, есть свои особенные надобности, и если они противоречат желаниям людей, которые вчера были и завтра опять будут его врагами, то натурально, что он должен пожертвовать этими чуждыми ему желаниями для соблюдения собственного интереса. Так и оказалось при заключении мира. Мы всегда предрекали такую развязку дела, и можем теперь сказать только, что сущность поднятой нынешнею весною войны выказалась фактами еще с большею силою, нежели как мы ожидали. Изгнать австрийцев из Италии и разрушить Австрию было гораздо легче, нежели предполагали даже мы, решительно отвергающие всякую внутреннюю устойчивость в тех элементах, на которых Австрия созидает свое могущество, а война кончилась быстрее и выгоднее для Австрии, нежели полагали опять-таки даже мы, всегда утверждавшие, что император французов не имеет намерения ни заходить слишком далеко в ее ведении, ни наносить Австрии серьезного вреда. Гораздо легче, нежели мы думали, можно было императору французов сделать все, чего надеялись европейские либералы, и гораздо меньше он сделал, нежели было уже в его власти сделать даже ровно без всяких дальнейших усилий. Из сопоставления этих двух сторон дела, кажется, ясно следует, что действительно не было и не могло быть в нем желания не только самому сделать, но и допустить других сделать что-нибудь похожее на результаты, каких ожидали от войны западно-европейские либералы. Это служит стотысячным подтверждением тому простому правилу житейского благоразумия, что не следует предполагать в человеке желаний и намерений, которых не может он иметь по своему положению и взгляду на вещи, и что, стало быть, не следует ожидать от него исполнения таких желаний. Кажется, вещь очень ясная, а между тем чуть ли не вся история состоит только в беспрерывном нарушении этой простой житейской истины благородными людьми, которые искони веков массою помогали людям, не имевшим с ними ничего общего, постоянно отдавали свои силы на совершение дел, по совершении которых говорили: "Как жаль! вышло совсем не то, чего мы надеялись! Если бы мы знали, что так кончится, мы не стали бы и помогать. Ах, как мы обманулись! Жаль, очень жаль!" Да, очень жаль, потому что именно только вашим легковерием, вашим ослеплением торжествовало зло. Сами по себе дурные люди бессильны: их мало на свете, без помощи честных людей они могли бы заниматься разве только мелким плутовством, кражею носовых платков из карманов. Из кого состоит масса, выводящая злых людей в такие положения, на которых они могут подавлять все благородное, убивать всякую истину, всякое добро, -- из кого состоит масса, выводящая их в эти положения и поддерживающая их в таких положениях? Из вас она состоит, благородные, доверчивые люди. Зачем же вы так наивно обольщаетесь словами, обещаниями, уверениями? Зачем вы так простодушно забываете прошедшее человека, забываете его характер, потребности его положения, несогласные с вашими потребностями, его взгляд на вещи, противоположный вашему, -- зачем вы так ребячески забываете все. о чем велит помнить рассудок, лишь только какой бы то ни было эгоист вздумает загребать жар вашими руками? Помните ли, как русские города отворяли ворота Батыю, уверявшему, что пришел с любовью и льготами? Вы вечно делаете то же самое; нет, вы делаете хуже. Батый имел свою силу, а ваши враги становятся гибельны для вас только тою самою силою, которую вы даете им. Вы -- виновники всего зла, которое терпят люди. Слова наши жестоки; вы благородные люди, вы истинно желаете добра, можно ли так горько укорять вас? Так, вы честны и хороши, но через ваше непростительное легковерие гибнет все, чего желаете вы сами, через вас вечно страдают народы. Научитесь же хотя сколько-нибудь опытом, будьте осмотрительнее, не вверяйтесь и не увлекайте других вверяться людям, которые не могут ни понимать, ни желать добра, не будьте их помощниками на собственную вашу гибель 2.