"Лучшим доказательством великости победы служит ее результат: австрийцы в ту же ночь оставили Милан, бросив 100.000 лир и 3,000 ружей и цитадели. Их отступление было так поспешно, что они не успели даже испортить железную дорогу или увезти локомотивы, -- на следующее утро миланцы прислали поезд за ранеными в Мадженту, которая служит последнею станциею по железной дороге к Тичино".
Следующее письмо наш корреспондент Times'a посвящает Милану. Мы переводим почти вполне и этот рассказ.
"Милан, 8 июня.
"Если бы кто сказал мне, что на девятый день по моем приезде в лагерь при Верчелли я приеду по железной дороге в Милан, я назвал бы его просто сумасшедшим. А между тем так случилось. Тотчас по уходе австрийцев миланцы, как я говорил вам в прежнем письме, прислали поезд за ранеными. Две роты 1-го егерского гвардейского полка, подбиравшие раненых, приносили их на станцию; там собрались доктора и, сделав первую перевязку, отправляли их в Милан. Поезды беспрестанно приходили и уходили. Они состояли исключительно из вагонов 3-го класса, частью закрытых, частью открытых. Легко раненые, которые могли ходить, отправлялись в пассажирских вагонах; тяжело раненых клали в товарные вагоны, которым было придано возможное по обстоятельствам удобство настилкою соломы и сена. Туда приносили несчастных, мучительно страдавших от движения. Подле них стоял боченок с прохлаждающим питьем из воды и сиропа и другой боченок с вином для утоления палящей жажды, возбуждаемой ранами.
"Станция и самые поезды представляли потрясающие сцены, ужаснее которых ничего невозможно вообразить; это было темною стороною блестящей победы, взглядом за кулисы при дневном свете. Раненые, находившиеся во всех степенях страдания и агонии, полуодетые, в изорванном платье, запыленные, лежали облитые собственною кровью. Священники ходили между них с св. дарами, причащая умирающих. Оледенелый взор смерти в глазах одного показывал, что он перестал страдать; беспокойно вращающиеся глаза другого и коленопреклоненный перед ним священник показывали, что стоны его скоро прекратятся; подле него лежал третий, которого вы почли бы умершим, если бы не слабое подергиванье его руки или ноги судорогами. Вы невольно умолкали, входя в эти места, и снимали шляпу при виде такого страдания. Даже неугомонные французские солдаты, прислуживавшие этим бедным страдальцам, стали задумчивы, и мертвое молчание перерывалось по временам только торжественными словами священника, слабым вздохом, пронзительным криком боли. Вы почти забывали о победе, искупающей эту мрачную сцену, вы думали, что эти люди, которые мирно занимались бы своими промыслами, были призваны подвергнуться таким ужасам на защиту дела, которое не касается их, которого они не знают, о котором никогда не думали, Да, тяжела такая судьба.
"Но решительно невозможно передать тех минут, когда раненые переносились в вагоны. Какие крики, какие бледные лица, искаженные страданием, какие изувеченные члены! Солдаты, переносившие их, казалось, забывали обо всем на свете, кроме заботы облегчить мучения страдальцев. Филантропа растрогала бы такая сострадательность, а циник улыбнулся бы от мысли, что те самые люди, которые нанесли раны, стараются теперь исцелить их, чтобы потом стараться наносить их вновь. Перед тем, как поезд двинулся, вновь разнесли раненым прохладительное питье, которого они жаждали. Наконец, поезд тронулся, шум его заглушил все другие звуки, и в несколько поворотов колёса унесли нас из виду станции. Когда мы приехали в Милан, там уже нас ждали женщины, добровольно явившиеся ухаживать sa ранеными; они подали им лимонад для утоления жгучей жажды после переезда, продолжавшегося более часа.
"Вы прыгаете из вагона, и несколько шагов переносят вас в совершенно иной мир, от сцен ужаса к сценам счастья, от бледных лиц к смеющимся, от нескольких страдальцев к целому народу, упоенному радостью, от вагонов, наполненных изувеченными, в обширный город, разукрашенный по-праздничному: окна убраны коврами, французскими и итальянскими флагами, балконы наполнены красавицами, приветствующими каждый новый мундир, проходящий мимо них, бросающими цветы на всех солдат без различия; улицы наводнены народом, он кричит "evviva" и аплодирует каждому солдату или офицеру, на всех итальянские кокарды с прибавкою синей полоски из французской кокарды. В толпе вы видите французских солдат, -- каждого из них окружают, провожают его с триумфом несколько горожан; в каретах сидят новые гости вместе с хозяевами; идут люди в статском платье с кокардами на груди, с ружьями на плечах, с бумагою, пришитою к шляпе, -- на ней слова "порядок и безопасность", ordine e sicurezza. Это новая муниципальная гвардия из волонтеров, вооружившихся ружьями, найденными в цитадели, и взявшихся охранять полицейский порядок.
"Словом, Милан торжествовал удаление австрийцев и вступление французов, вошедших сюда ныне поутру (8 июня -- 27 мая).
"Ныне австрийцы очистили Милан не так, как в 1848 году: тогда продолжалась пять дней борьба, а теперь они ушли из города среди молчания ночи. По опыту 1848 года австрийцы знали, что нельзя им удержаться в Милане, имея перед собою союзников, и один из офицеров, взятых в плен при Мадженте, уже несколько дней назад говорил мне, что они ожидали революции в Милане еще до ухода их к Мадженте. Победа эта избавила город от нужды в революции, и австрийцы умно решились оставить ненавидящий их город. Еще до получения известий о поражении австрийцев, наружность их солдат, возвращающихся из битвы, показала горожанам, что австрийские дела плохи. Возвращавшиеся австрийцы значительно изменили свою прежнюю господскую осанку, и по суетливому их движению было видно, что они готовятся к выступлению. Правда, они еще водили по улицам семь человек зуавов, которых взяли в битве, но, вошедши в одни ворота, они через цитадель вышли в другие ворота. Вместе с ними удалился миланский подеста, -- по своей непопулярности он не мог остаться в городе без них. Поутру, увидев, что австрийцы ушли, муниципальный совет взял на себя управление делами и принял меры для предупреждения беспорядков. Три тысячи ружей были розданы надежным молодым людям, которые стали стеречь все общественные здания и ходить патрулями по городу. Это было достаточно для сохранения тишины, и не произошло ни малейшего беспорядка. Сначала толпа, вспоминая 1848 год, вздумала ломать мостовую для постройки баррикад; но ее тотчас же остановили, и народ держал себя самым спокойным образом, точно так же, как и в Тоскане. Это показывает, что итальянцы, если только оставить им свободу, прекрасно умели бы управлять своими делами.
"С учреждением временного правительства, если можно так назвать новую администрацию, исчез весь механизм стеснения: полицейское господство и т. п., водворилась свобода мысли и жизни, но не было ничего похожего на буйные столпления. Совет обнародовал прокламацию о преобразовании прежней национальной гвардии; другая приглашает жителей сделать хороший прием армии; третья объявляет о прибытии императора и короля; радость от получения давно желанной свободы и встреча освободителей -- этими фактами затмевается все остальное в Милане. Город, упоенный восторгом,-- вот нынешний характер Милана. Со вчерашнего утра, когда пришли французы, миланцы до сих пор не могут опомниться от восхищения. Меня не было в городе при первой встрече, но какова она была, можно судить по тому, что видишь и теперь: повсюду сыплются на французов букеты, раздаются аплодисменты, крики и evviva, -- миланцы превосходят по этой части всех итальянцев, которых я видел до сих пор. Карнавал продолжался до поздней ночи, и жители импровизировали иллюминацию, выставив на балконы все свечи, бывшие в комнатах.