"Эффект был поразителен, потому что весь город осветился в один миг, разом, без всяких предуведомлений, так что это внезапное согласие лучше всего показывало, каким единодушием проникнуты миланцы, по крайней мере, в эту минуту".
После этого корреспондент подробно описывает въезд императора французов и короля сардинского в Милан; мы думаем, что читатели не нуждаются в переводе этой части письма: все подробности, ею сообщаемые, легко могут быть угаданы соображением.
После поражения под Маджентою австрийцы поспешно отступали назад, бросая все свои крепости, запасы, думая только о том, чтоб без новых поражений добраться до Минчио и своих крепостей, от которых грозили отрезать их быстро наступавшие враги. До самого сражения при Сольферино (24--12 июня) целые три недели все известия с театра войны ограничивались только новостями о том, как французско-сардинские войска переходят беспрепятственно одну реку за другою, занимают один город за другим. Единственным сколько-нибудь заметным исключением из этой монотонной истории уступок и завоеваний без боя служило сражение при Меленьяно, 8 июня, на дороге от Милана к тому пространству, по которому австрийцы должны были отступать от Мадженты к Мантуе. На первый раз союзникам показалось, что корпус Бенедека, встреченный ими у Меленьяно, был поставлен тут с целью, чтобы задержать наступление союзников, чтобы дать другим австрийским корпусам время отступить. Но ничего подобного этому расчету или какому бы то ни было разумному плану со стороны австрийцев не оказывается по точнейшим известиям: австрийцам пришлось сразиться у Меленьяно единственно только по той же бестолковой нелепости всех их действий в нынешнем походе, которая была причиною их столкновений с союзниками и поражений при Монтебелло, Палестро и Мадженте. В доказательство приводим следующий отрывок из письма венского корреспондента Tiraes'a:
"Долго никто здесь не мог понять, зачем Бенедек, стоявший в Ломелло, когда союзники переходили Тичино, очутился в Меленьяно, между Миланом и Лоди {То есть очень далеко на север от той дороги, по которой следовало бы ему отступать.}. Наконец, тайна эта разъяснилась. 4-го числа {То есть в те минуты, когда шла битва при Мадженте.} граф Гиулай послал Бенедеку приказ идти со всевозможною поспешностью на помощь ему, Гиулаю, к Мадженте {То есть на север от Ломелло.}. Получив приказание, Бенедек, никогда не манкирующий исполнением обязанности, пошел форсированным маршем к месту действия. Но еще не дошел он до него, как Гиулай, увидев 5-го числа, что не может удержаться в своей позиции у Мадженты, начал отступать на Павию {То есть по дороге от Мадженты прямо на юг, так что Бенедек остался на северо-западе от него, продолжая идти к местам, оставленным австрийцами и уже занятым союзниками.}. Гиулай, надобно думать, забыл сообщить Бенедеку о своем отступлении к Адде, и вот Бенедек 6-го числа явился у окрестностей Аббиате-Грассо {Там, где 4 июня была главная квартира Гиулая и откуда Гиулай уже давно ушел; вместо своего стана он нашел неприятельский лагерь.}. Неизвестно, как успел он пройти от этого места до Меленьяно {То есть избежать врагов, в средину которых попал по непростительной небрежности Гиулая, оставившего его без известий о своем отступлении.}, но этот перевод, вероятно, был чрезвычайно труден, потому что многие солдаты его падали от изнурения и, покидаемы" на дороге, были подбираемы преследующим его неприятелем. По французским известиям, союзники взяли 1.200 пленных -- без всякого сомнения, это были изнемогшие и отставшие от корпуса солдаты".
Австрийские солдаты, по признанию самих врагов, очень храбро дрались во всех сражениях, но, благодаря совершенно оригинальному способу распоряжений их предводителей, все сражения были устроены так мило, что союзная армия по совести едва ли даже может хвалиться своими победами, несмотря на храбрость неприятельских солдат и крепость занятых ими позиций: пусть позиции были страшны, но главные силы неприятеля бродили около них без всякого толку и смыслу, оставляя без поддержки те свои отряды, которые защищали позицию, а эти отряды были поставлены на позицию изнуренные форсированным маршем и в течение целых суток, полутора, даже двух суток оставались без всякой пищи да и в битве стояли, также не имея ни куска хлеба для подкрепления изнуренных сил. При каждой битве мы слышим об австрийских солдатах одну и ту же историю, которую рассказывает венский корреспондент Times'a о битве при Мадженте:
"Солдаты, не имевшие времени поесть, падали на землю совершенно истощенные зноем, голодом и жаждою. Медик, находящийся при армии, говорит мне, что раненые, приносимые в госпитали, прежде всего просят, чтобы их накормили и напоили".
Каковы бы ни были солдаты, выставляемые на битву в подобном состоянии, победа над ними должна быть так несомненна, что победители едва ли могут и гордиться ею. Прибавим к этому нелепость распоряжений и стратегических, и тактических, и мы убедимся, что за свои победы союзники должны благодарить не столько самих себя, сколько своих противников.
Нелепость планов, по которым австрийцы наступали и отступали, сражались и оставляли без боя свои позиции, всего яснее выказывается сражением при Сольферино, которое затмило своею громадностью и самую битву при Мадженте, -- сражением, подобного которому по числу войск не бывало со времени битвы под Лейпцигом. У австрийцев была чрезвычайно крепкая позиция на Минчио; другую, перед нею, тоже довольно крепкую, представляла река Киэзе, текущая параллельно с Минчио, верстах в 20--25 от него на запад. Все военные люди в один голос говорили, что австрийцы могут защищаться на Киэзе и непременно должны защищаться на Минчио, -- австрийцы почли полезным доказать на факте, что они гораздо выше всех соображений, представляемых здравым смыслом, который, как известно, не имеет официального значения в австрийском государстве. Они пропустили неприятеля без боя через Киэзе и отступили на восточный берег Минчио. как будто собираясь всеми силами защищать переправу через эту реку. Все того и ожидали, что австрийцы остановят неприятеля на этой реке. Но австрийцы вдруг, ни с того, ни с сего, обратно перешли Минчио, чтобы встретить врага между Киэзе и этою рекою, -- зачем же было отступать, зачем делать лишние переходы, изнурявшие солдат и расстроивавшие амуниционный обоз перед решительным сражением? Таким-то манером, 24 (12) июня сочинили они битву в такой позиции, которую сами бросили за два дня перед этим. Разумеется, исход сражения совершенно соответствовал обдуманности их действий. Чтобы подробнее познакомить читателя с этою битвою, самою колоссальною из всех сражений нынешней войны, мы прибегаем опять к рассказу корреспондента "Times'a", находящегося при главной квартире союзной армии. Мы переводим все его письма, относящиеся к битве при Сольферино. В первом, сделанном наскоро описании вкрались у него ошибки, которые исправляет он сам в следующих письмах, и есть у него несколько повторений, которых можно было избежать, переделав его письма в один непрерывный рассказ; но мы не решаемся переделывать этих писем, не желая жертвовать свежестью и точностью сообщаемых ими сведений для придания им внешнего единства. Начинаем перевод отрывком письма, в котором он за несколько дней перед сражением изображает местность, где потом произошло оно. Читатель знает, что краеугольными камнями австрийского военного господства в Северной Италии служат огромные крепости Верона и Ман-туя с двумя меньшими крепостями, Пескьерою и Леньяно; что эти крепости составляют четырехугольник; что западную сторону его образует река Минчио, на северном конце которой лежит Пескьера, а на южном -- Мантуя. Минчио вытекает из юго-восточного угла Гардского озера. Полем сражения была местность на юг и на юго-запад от Пескьеры и Гардского озера. Вот подробности о ее характере:
"Брешия, июня 19 (7).
"Южные берега Гардского озера опоясаны рядом невысоких холмов, начинающимся у Гавардо на Киэзе и идущим на юг к Лонато и Кастильйоне {Лонато -- верстах в 4 на запад от юго-западного конца Гардского озера; Кастильйоне -- верстах в 8 прямо на юг от Лонато.}; потом эти холмы поворачивают на юго-восток к Вольте {Вольта -- верстах в 15 по прямой линии от Кастильйоне, на юго-восток; она почти прямо на юге от Пескьеры и юго-восточного конца Гардского озера, верстах в 4 от Минчио на запад.}, далее оборачиваются на север через Валеджио и Соммакомпанья {Валеджио лежит верстах в 6 от Вольты на северо-восток, уже на восточном берегу Минчио. Соммакомпанья -- еще далее на северо-восток от Вольты, верстах в 10. Вольта, Валеджио и Соммакомпанья образуют прямую линию, длина которой верст 15.} и доходят до Аддидже у Буссоленго {Буссоленго лежит на 8 верст прямо на север от Соммакомпаньи, на юго-западном берегу Аддидже, в том месте, где эта река поворачивает с севера на восток. Аддидже течет сначала почти .параллельно восточному берегу Гардского озера и поворачивает прямо на восток с небольшим уклонением к югу, несколько не доходя параллели южного берега Гардского озера. Таким образом, основание холмистого треугольника (северную сторону его; составляет линия от Лонато на западе до Буссоленго на востоке; эта линия имеет около 25 верст длины и в средней части своей идет по южному берегу Гардского озера. Южный конец треугольника -- Вольта, лежит верстах в 20 от Лонато (юго-западного угла) и верстах в 22 от Буссоленго (юго-восточного конца). Минчио северным течением своим проходит по этому треугольнику, который большею половиною своею лежит на запад от реки, а небольшим куском на восток от нее.}. Почти каждое из этих имен напоминает о каком-нибудь сражении, а в середине треугольника, между этими его окраинами и Гардским озером, почти нет деревни, которая не бывала бы театром боя в прежних войнах нового времени. Это потому, что холмы, идущие на юг от Гардского озера, охраняют пути к Минчио и переходы через него и, так сказать, составляют передовое укрепление знаменитого четырехугольника австрийских крепостей.