"Взятие Сольферино и это движение нашей правой колонны (4-го корпуса), направленное к тому, чтобы отрезать левое крыло неприятеля от центра, -- это две главные черты битвы До 5 часов вечера этот второй фазис боя оставался еще нерешенным. В это самое время разразилась сильная гроза, продолжавшаяся более получаса и бывшая временем поворота в ходе сражения. Между тем как 4-й корпус продолжал свою атаку на Гвидиццоло, придвинута была дивизия 3-го корпуса и, обошедши позади 4-го корпуса, вдвинулась промежду Каврианских холмов и Гвидиццоло. В то же время артиллерия действовала во фланг австрийцам с последних отрогов Каврианских холмов. Этим решилось дело, и скоро австрийская линия была прорвана.

"Материальными результатами победы были, как вы знаете по реляциям, несколько пушек и несколько тысяч пленных; но это еще не важно в сравнении с нравственным результатом ее. Стратегический выигрыш состоит в том, что мы овладели линиею Минчио. Но, по несчастию, невозможно было в тот же день захватить какого-нибудь перехода через реку. Правда, неприятель был разбит, но, опасаясь за свою линию отступления, он начал отступать очень заблаговременно и в довольно хорошем порядке. Была уже совершенная ночь, когда успели его вытеснить из Гвидиццоло и Каврианы. От этих мест до Минчио -- около 10 миль (15 верст), а войска были на ногах и сражались, не евши с самого рассвета. Даже и те отряды, которые не входили в бой, были изнурены усталостью, голодом и жаром. Идти в Минчио значило бы убивать их чрезмерным усилием".

После сражения при Сольферино австрийцы отступили до самого Аддидже и сосредоточились около него, уступив без обороны переправу через Минчио и оставив только гарнизоны в Пескьере и Мантуе. Изгнание их из Италии уже не подлежало ни малейшему сомнению: берега Аддидже с Вероною и Леньяно составляют последнюю оборонительную линию их перед врагом, наступающим с запада. Области, лежащие на восток от Аддидже, между Вероною, Леньяно и Венециею, лишены всяких крепких позиций и без боя переходят в руки того, кто владеет линиею Аддидже. А то, что союзники скоро и даже без особых трудов прогонят австрийцев с Аддидже, было ясно. Если бы нападение на эту линию ограничивалось одною атакою с фронта (с запада), и тут австрийцы не могли бы долго удержаться в поле: их армия, расстроенная и деморализованная, уже неспособна была дать новую битву, -- она должна была или отступить на север, вон из Италии, или запереться в Вероне. В том и другом случае, в несколько дней вся страна между Минчио и Венециею очищалась от прежних поработителей, и союзникам оставалось только взять Мантую и Пескьеру, Верону и Леньяно, чтобы ни одного австрийца не оставалось в Италии. Из этих четырех крепостей две, Пескьера и Леньяно, не имеют сами по себе большой силы; Мантуя очень крепка против штурма, но зато и не стеснительна для неприятеля; расположенная на острове реки Минчио в ее нижней части, она окружена на далекое пространство непроходимыми гнилыми болотами, так что возможный вход в нее или выход из нее ограничивается тремя или четырьмя чрезвычайно длинными и узкими плотинами. Если осаждающему трудно проникнуть в крепость, зато очень легко даже с малыми силами запереть в ней какой угодно сильный гарнизон, которому останется только неподвижно ждать смерти от заразительных испарений своего болотного убежища. Итак, Мантуя не была неизбежною остановкою для дальнейшего развития наступательных действий: нужно было только блокировать ее небольшим корпусом, и дорога к Вероне становилась безопасна.

Верона -- дело иное; она могла казаться новым Севастополем по обширности подъема, представляющего с своими многочисленными отдельными фортами не столько крепость в тесном смысле слова, сколько укрепленный лагерь для громаднейшей армии, пожалуй, хотя для 200.000 человек. Но дело в том, что укреплена она своими фортами и стенами по расчету дальности действия прежних, простых пушек, а теперь, когда нарезная система, введенная во французскую артиллерию, дала возможность обстреливать предмет с батарей, стоящих на 2 или даже на 3 версты далее, чем надобно было ставить прежние простые орудия, около большей части крепостей находятся пункты, нимало не защищенные, оставленные в распоряжение осаждающего врага и между тем при постановке на них нарезных батарей господствующие над укреплениями, которые, если вооружены только простыми орудиями, должны молча подвергаться огню нарезных орудий, осыпающих их бомбами сверху и с дистанции, недостижимой для их ядер. Когда союзники начали осаду Пескьеры, таких пунктов нашлось около крепости много. Какая-нибудь гора в трех верстах от крепости была прежде, при простых орудиях у осаждающего, совершенно безвредна для нее. Теперь эта гора, занимаемая французскими нарезными пушками, становится к крепости в такое же отношение, как цитадель к городу, лежащему под нею. С первых рекогносцировок союзники увидели, что при помощи нарезных орудий ничего не будет стоить им взять Пескьеру, хотя она и очень много укреплена была по сравнению с 1848 годом, когда взял ее после трудной осады Карл-Альберт. То же самое неминуемо должно было оказаться и при осаде Вероны: эта крепость, представлявшая страшную твердыню против простых пушек, должна была явиться очень слаба перед нарезными батареями, для которых нашлись бы вокруг нее позиции, господствующие над укреплениями.

Кроме этого залога верной победы над крепостью, прежде столь сильною, было еще другое обстоятельство, чрезвычайно облегчавшее задачу. Главным источником силы Севастополя было то, что он через свою северную сторону оставался совершенно открыт всем подвозам и подкреплениям. Это была не осада крепости, а борьба против колоссального редута, за которым стояли все силы русской армии, остававшейся во владении путями сообщения с своим государством и всеми его продовольственными и боевыми средствами. В этом должна была состоять и главная сила Вероны. Вся неодолимость ее основывалась на том обстоятельстве, что неприятель, подходящий к ней с запада, не может обложить ее войсками своими по обширности круга ее укреплений, а пока остается свободна восточная сторона крепости, она через венецианские области продолжает иметь беспрепятственные сообщения с Австриею и может получать постоянно свежие войска, новые запасы оружия, боевых снарядов и продовольствия. В нынешней войне эта главная выгода обороны не должна была существовать. Господствуя на море, французы могли высадить сколько им угодно войска на венецианском берегу и, почти беспрепятственно овладев всеми землями на восток от Вероны, где австрийские отряды были очень слабы, отрезать Верону с востока от сообщений с Австриею. Подобно Антею, оторванная от родной земли, австрийская крепость становилась жертвою врага.

Надобно вспомнить еще и о том, что слава знаменитого четырехугольника крепостей происходит от предположения о взаимной поддержке их, и о том, что в центре их будет стоять австрийская армия, которая, опираясь то на ту, то на другую, будет отбивать неприятеля, с какой бы стороны ни захотел он вторгнуться в четырехугольник, бастионами которому служат четыре крепости. Благодаря удачным своим распоряжениям, австрийцы без боя потеряли эту выгоду центрального положения между четырьмя крепостями: союзники беспрепятственно перешли Минчио, и враг явился в том центре, который следовало занимать защитникам. Четыре крепости были отрезаны одна от другой; австрийская армия отступила за крайнюю из них на северо-востоке. Взаимная связь твердынь не существовала, а австрийская армия, бросившая три из числа четырех своих опор, лишилась той свободы маневрирования между ними, которая составляла главную надежду ее на возможность задержать наступающего врага перед Аддидже.

Таким образом, быстрое падение Вероны было достоверно; нужно было едва ли несколько недель, чтобы овладеть этою крепостью, оттеснить австрийскую армию за северную границу Италии. Занимая центр знаменитого четырехугольника, главная союзная армия уже начала осаду Пескьеры своим левым (северным) крылом, а массою сил своих подвигалась на Верону, предоставив блокирование сильной, но безвредной Мантуи корпусу принца Наполеона, после долгого бездействия в Тоскане подошедшему, наконец, в начале июля с юга к театру войны. У венецианского берега уже явился французский флот с сильным десантом, который готов был беспрепятственно сойти на берег и в несколько дней отрезать Верону от сообщения с внутренними австрийскими владениями через венецианские земли.

Не только выгодность стратегического положения ручалась союзникам за скорое достижение цели, объявленной для войны прокламациями императора французов: союзники уже знали по опыту, что каждое столкновение их с врагом, каков бы ни был боевой исход его, имеет на ход войны точно такое же влияние, как бы австрийская армия была разбита наголову. Да, самая резкая черта кампании заключалась в том, что союзники вовсе не нуждались в победах, чтобы гнать неприятеля и отнимать у него область за областью, одну линию обороны за другою: австрийцы вели войну так, что казалось, будто они дают сражения собственно только для формы, в угождение военному обычаю, наперед решившись отдавать свои позиции и области, хотя бы неприятель и не мог отнять их силою, а главное, решившись не делать ничего такого, что могло бы вести к победе над врагом. Действительно, оба главные сражения -- при Мадженте и при Сольферино -- расстраивали армию союзников так, что она долго -- 24 часа, 48 часов после битвы, оставалась решительно обессиленною, не могла ничего сделать, отступала или стояла неподвижно, а у австрийцев находилось много свежих войск под рукою, и стоило им двинуть эти войска, чтобы обратить нерешительную битву, несколько склонявшуюся к выгоде союзников, в совершенное поражение союзников; но австрийцы отступали без оглядки, хотя имели полную возможность сами гнать врага. После сражения при Мадженте союзники отступили за Тичино; к австрийцам подошло больше свежих, нежели сколько войск было в битве; стоило двинуть свежие войска на неприятеля, и он был бы поражен, -- австрийцы сами рассудили удаляться от отступавшего врага, и он, нечего делать, пошел себе вперед, как будто победитель. По окончании битвы при Сольферино повторилась та же самая история. Не говорим уже о том, что битвы давались со стороны австрийцев самым нелепым образом: они как будто нарочно заботились, чтобы войска их являлись в сражение изнуренные голодом, не имели пищи для поддержания своих сил во время боя, и чтобы неприятель имел полный, беспрепятственный простор совершить маневры, нужные для раздробления их армии, для отрезания корпусов, защищающих ключ позиции, от резервов. Это особенно хорошо видно из отчетов самих австрийцев и корреспондентов, находившихся при их главной квартире. Переведенные нами письма корреспондента Times'a, бывшего в главной квартире союзников, придают ходу дел колорит совершенно верный относительно результатов, какие следовали за каждым сражением; в этом отношении каждая битва действительно равнялась для союзников полнейшей победе. Но такой характер придавался ей только действиями австрийцев по ее окончании, то есть тем, что австрийцы шли потом очень далеко назад, как будто лишенные всякой возможности продолжать сопротивление. А сами по себе битвы были вовсе не таковы: через четверть часа по прекращении боя можно было сказать, что победа перейдет в руки австрийцев, если только они захотят возобновить битву. Это видно, если вникнуть и в подробности писем, помещенных нами в тексте, но совершенно ясно из писем тех корреспондентов, которые, находясь в австрийской главной квартире, ближе видели количество и расположение австрийских сил. Чтобы читатель мог сам проверить это впечатление, мы помещаем в приложении отчет о битве при Мадженте, составленный другим корреспондентом той же газеты Times, находившимся в главной квартире австрийцев. Читатель увидит, как недалеки были от победы австрийцы в этом сражении, оставшемся для них равносильным самому безнадежному поражению.

Мы не говорим уже о том, как странны были диспозиции австрийских войск во всех битвах, как вообще неудачно выбиралось время для битв. Например, при переходе союзников через Тичино рассеянные корпуса австрийской армии могли сосредоточиться 5 июня; но австрийцы дали битву 4 июня, когда на поле битвы успело к началу ее придти лишь несколько одиноких отрядов, потом один за другим подходили опять одинокие отряды, и французы постепенно били их, один за другим. Сражение при Сольферино было устроено так удачно, что целые два корпуса пропадали бог знает где во все время битвы. За сутки перед тем армия была сосредоточена; вместо того, чтобы ждать врага, отдыхая в сосредоточенном положении, она была двинута ему навстречу и раздробилась по разным дорогам.

Эти странные качества, выказывавшиеся австрийцами неизменно во все продолжение похода, во всех сражениях, не были какими-нибудь случайными явлениями, зависевшими от временных обстоятельств. Нет, причины всех недостатков, уничтожавших всякую пользу от храбрости войска, лежат в самой организации австрийской армии. Говоря о ее характере, мы прежде всего приведем отрывок из того же самого корреспондента Times'a, письмами которого уже так много пользовались.