"Никто из знавших воюющие армии не сомневался в превосходстве французских и сардинских войск над австрийскими и тогда, когда оно еще не было засвидетельствовано результатами сражений. Племена, из которых состоит австрийская армия, не уступают французам и пьемонтцам физической крепостью и не раз доказывали, что не уступают им мужеством; но разница в том, что французские и сардинские войска -- национальные войска, а австрийская армия только произведение искусной военной организации. Французская или пьемонтская армия подобна цельному камню, вырезанному из сердца скалы, австрийская -- груда кусков, плохо связанных цементом.
"Надобно видеть доказательство великого таланта организирования у австрийского правительства в том, что оно сумело хотя как-нибудь связать в одно целое те разнородные элементы, из которых состоит его армия. Австрия обязана этим сословию своих офицеров, которое удивительно по чрезвычайной силе корпоративного духа. Австрийский офицер, какого бы ни был он племени, прежде всего и более всего -- австрийский офицер. На австрийском офицере черно-желтая кокарда составляет как будто талисман, под которым сглаживаются все различия, под которым умирают все чувства, кроме служебной обязанности быть верным императору. Никогда привязанность вассала к феодальному сюзерену не превосходила преданности австрийского офицера императору: она безгранична и готова на всякие пожертвования.
"Объяснением этого качества служит то, что австрийский офицер, из какого бы класса он ни происходил, становится привилегированным существом с той минуты, как надевает эполеты. Он составляет часть отдельной корпорации и принадлежит к могущественному в государстве целому. Он становится в обществе равен дворянину, а в государстве с исключительно-аристократическими тенденциями это -- крепчайшие узы, какие только могут существовать. Сыновьям офицеров всячески облегчается удобство следовать примеру своих отцов, и потому ни в какой стране нет такого множества военных родов, как в Австрии: они считают почти своим правом принадлежать к армии. Они приобретают, можно сказать, особенную физиономию, и их легко узнаешь уже по виду.
"Преданным классом офицеров австрийское правительство связывает разнородные элементы, составляющие его армию. Чтобы увеличить расстояние между офицером и солдатом, чтобы не допустить в солдате родиться мысли, будто он может что-нибудь значить без офицера, принято за правило как можно реже помещать офицера в полхи из людей одной нации с ним. Таким образом солдат вдвойне отделен от офицера: исключительным положением офицера и его национальностью. В этом заключается и главный источник слабости всей системы. Все идет превосходно, пока войско в казармах и на плац-параде, где солдат учится механически исполнять известные движения при звуке известных слов; но когда дело переходит на поле битвы, никакой пример самоотвержения со стороны офицеров, никакая выучка не в состоянии сделать солдат одушевленными. Солдат чувствует себя одиноким и беспомощным, видя перед собою людей, с которыми связывают его только команда и наказание. Напрасно истощает свои усилия офицер: он не может одушевить безжизненную массу.
"Вот причина превосходства союзных армий; оно останется за ними, пока нынешняя военная организация будет существовать в Австрии. Теперь австрийские солдаты могут под гнетом дисциплины стоять на месте, но никогда не могут поровняться с союзниками в бою".
Нам кажется, что тут есть только одна ошибка или скорее неточность выражения: говоря о том, что разнородные элементы австрийской армии соединяются в одно целое корпусом офицеров, который воодушевлен совершенно особенным духом, не имеющим ничего общего с мыслями разноплеменных народов Австрийской империи, писатель, которым мы пользуемся, представляет как будто бы нечто действительно выгодное для армии -- этот странный дух касты, уничтожающий в австрийских офицерах всякие чувства, кроме привязанности к отвлеченному понятию знамени и мундира. Но из его же собственных слов мы видим далее, что дисциплинарным духом касты уничтожается всякая энергия в массе солдат: они исполняют маневры, они стоят на месте, куда их поставили, но они неспособны сражаться с тем увлечением, без которого невозможно устоять против неприятеля, одушевленного энтузиазмом. Вся организация австрийской армии направлена только к тому, чтобы выдрессировать солдат для механического исполнения начальственных требований. Как бы ни были храбры племена, составляющие такое войско, оно всегда будет побеждаемо неприятелем, солдаты которого -- не мертвые машины, а живые существа.
Организация австрийской армии, делающая сословие офицеров особенною, привилегированною кастою, которая имеет к солдату только одно отношение -- отдавание механических приказаний, наблюдение за исполнением формалистики, наказывание за проступки против правил военной механики, -- эта организация служит применением к военному быту того начала, на котором одном построено все государственное здание, которое одно пользуется привилегиею быть законным основанием и единственною рамкою гражданской жизни в Австрии: мы говорим о бюрократии. Другие бюрократические государства успели до некоторой степени охранить от этого мертвящего своего принципа, по крайней мере, армию; они как будто понимали, что должны оставить некоторый простор жизни, то есть некоторый залог внутренней силы хотя в этом учреждении, служащем опорою их мертвому, формалистическому существованию. В Австрии бюрократия не есть прихоть нелепого произвола, размеры которой могут по произволу ограничиваться тем же самым произволом; нет, бюрократия в Австрии составляет действительную необходимость для поддержки государства, которое распалось бы от предоставления простора внутренней жизни принадлежащего ей разноплеменного населения; потому австрийское правительство не в силах устроить ни одной своей отрасли иначе как по бюрократическому принципу, по началу мертвой формалистики, все подчиняющей холодному механизму, сосредоточивающей всю жизнь в руках чиновной касты, убивающей всякую индивидуальность, всякое развитие личности, стало быть, и живого соображения. Австрия не могла устроить и свою армию на более живом основании, и бессилие, которым так страшно отличалась ее громадная, превосходная со стороны формалистики армия, может служить новым примером, -- если только нужны на это новые примеры, -- к убеждению нас в том, что бюрократия приводит лишь к одному результату: к полнейшему внутреннему расслаблению того самого механизма, которому приносит она в жертву все3.
Из бюрократического принципа, на котором основано устройство австрийской армии, действительно происходит совершенное расстройство всех существенных частей военного механизма ее под фальшивым лоском наружной исправности. Мы возьмем в пример только одну сторону военного быта -- продовольственную часть. На бумаге государство в изобилии снабжает солдата всем нужным; на бумаге все выдается ему своевременно, повсюду огромные запасы всего нужного. Что же оказывается на деле? При огромных запасах, солдаты в каждое сражение являлись голодными. Мы уже приводили несколько свидетельств тому. Представим еще одно подлинными словами очевидца, чтобы нельзя было подозревать нас в преувеличении фактов. Вот что говорит один из австрийских офицеров о сражении при Мадженте:
"Если вы узнаете, что две трети бывших в этом деле солдат были очень утомлены длинными форсированными маршами и не ели в продолжение 36 или даже 48 часов, то вы признаетесь, что мужество, с которым они дрались, было изумительно".
Да, мы совершенно согласны изумляться мужеству бедного австрийского солдата, то есть славянского, венгерского или немецкого простолюдина, который, будучи насильно одет в австрийский мундир, сражается, сам не зная за что, сражается голодный, измученный, обворованный. Но мы думаем, после приведенной нами выписки, что напрасны были все предшествовавшие подробные рассказы о войне. Всю ее, со всеми ее битвами можно было рассказать в двух словах: "союзники имели против себя несчастных, обворованных, умирающих с голоду солдат, которых начальники воодушевляли к битве только страхом наказаний; не стоит и говорить о том, что такое войско было принуждено быстро покидать все те области, завоевать которые находилась охота у союзников". Да; нам нет надобности долго говорить о том, как и почему оказывается бесплодным геройское мужество забитого машинальною дрессировкою и обворованного солдата, -- это история, хорошо известная каждому.