Но мы не можем пропустить без внимания еще одной черты австрийского ведения войны. Мы уже так часто указывали на нелепость всех стратегических и тактических австрийских распоряжений в нынешнем походе, что нет надобности перечислять здесь вновь эти нелепости, -- да и как перечислять их? Каждая битва представляется рядом ошибок -- от расположения войск перед началом ее и выбора минуты для нее до постыдного отсутствия резервов в решительную минуту в решительном пункте и тупоумного неуменья двинуть в дело свежие войска, которых оказывается потом огромное множество по окончании битвы. Думали сначала, что в этом виноват был собственно Гиулай; мы сами, грешные люди, верили, что он особенно плох. Но его удалили, и дело не пошло ни на волос лучше; значит, и другие были не лучше Гиулая, то есть были тоже образцами совершеннейшей бездарности. Действительно, человек сколько-нибудь даровитый составляет между австрийскими командирами странное исключение; он, можно сказать, неуместен, не соответствует своей обстановке сверху и снизу, потому на него косятся, да и он не в состоянии сделать ничего путного: во-первых, не выпросит разрешения сверху, во-вторых, не найдет порядочных исполнителей в непосредственных своих помощниках. Разумеется, эта бездарность командиров также в значительной степени производится бюрократическим порядком. Человек состоит на бумаге в известном чине, удовлетворяет на бумаге и на парадах формальным условиям хорошего офицера, постепенно повышается по заведенному бумажному порядку, и если он обладает уменьем пользоваться бюрократическими пружинами повышения, есть притом у него деньжонки, собранные соблюдением строгой бумажной отчетности, да связишки, то почему же ему не дойти и до командования корпусом или даже целою армиею, когда бог продлил жизнь для выслуги числа лет, нужного для прохода по всем степеням бумажного производства в чины? Благодаря этому бумажному порядку выслуги и повышений, австрийская армия представила в начале нынешнего похода факт неимоверно милый: главнокомандующим ее был человек, никогда не бывавший в походах, не только в сражениях! Да, граф Гиулай дослужился до главнокомандующего, будучи знаком с действительною военною службою столь же, как вы. читатель, знакомы с кохинхинским языком.
Но бюрократия служит только одним источником подобных феноменов, являющихся командирами австрийских бригад, корпусов и армий; другим источником того же служит аристократия4. Есть мнение, будто бюрократия враждебна аристократии; оно, может быть, и основательно по какой-нибудь идеальной теории того или другого принципа; но в действительности оба сни уживаются вместе превосходно, по правилу: "рука руку моет". Так, например, нет государства, в котором все так исключительно подведено было бы под бюрократию, как в Австрии; с тем вместе нет государства, которому Австрия уступала бы своею аристократичностью. Не знаем, возможно ли такое примирение бюрократического устройства с аристократическим по возвышенным теориям об идеальном значении бюрократии, но в действительности оно существует очень удобно, например, в Австрии, и основывается на следующем очень простом правиле: каждый аристократ, если угодно ему поступить на службу, имеет по своему роду, родству и связям неотъемлемое право занять важную должность в бюрократическом механизме, и почти все важные должности заняты аристократами; а если какой-нибудь человек незнатного рода, благодаря своей ловкости, богатству или покровительству сильного аристократа, добьется до получения важного места в бюрократическом механизме, он уже имеет право считаться полуаристократом, хотя бы не имел приличных высшему кругу манер; если же имеет их -- хорошо говорит по-французски и т. д., -- то он уже считается почти настоящим аристократом, а дети его, во всяком случае, уже истинные аристократы. Такому порядку дел подчинена и армия. Командиры корпусов ее, как видим, князь Лихтенштейн, князь Шварценберг и т. д. Это -- наследственные полководцы. О их способности для командования войсками нечего спрашивать: отрицать ее значило бы, по австрийским понятиям, отрицать наследство, быть врагом общественного спокойствия, человеком, достойным Шпильберга.
Таковы-то причины бессилия австрийской армии: они выше всякой случайности лиц и обстоятельств, они лежат в самом устройстве государственного организма -- в бюрократическо-аристократическом характере всего управления. Они выше даже побед и поражений: трудно победить австрийскому войску, но если бы оно и одержало какую-нибудь победу, от этого нимало не переменился бы ход войны: солдаты и после победы все-таки остались бы те же солдаты, изнуренные необдуманными маршами, забитые муштрованием, голодные, бессильные поддержать борьбу назавтра; командиры остались бы те же бездарные люди, не умеющие ничем распорядиться, неспособные воспользоваться победою, случайно им доставшеюся, как постоянно не умеют пользоваться никакими благоприятными обстоятельствами. Под Маджентою французы были скорее побежденными, нежели победителями, а все-таки через четыре дня вступили в Милан; и если бы они были разбиты при Сольферино, все-таки через неделю осадили бы они Мантую и Пескьеру.
Но мало того, что австрийская армия была бессильна выдерживать борьбу по характеру своей организации: уже развивались внутри Австрийской империи факты, которые уничтожили бы эту армию без усилий со стороны французов; уже раскрывались бездны, которые поглотили бы всю эту массу и истощили бы все источники для ее воссоздания. Нам нечего распространяться о глубоком, страшном негодовании на австрийские притеснения во всех славянских областях империи: они все ждут только первой возможности, чтобы своими восстаниями разрушить весь состав нынешней Австрийской империи и создать на ее месте нечто совершенно новое, не похожее на Австрию, которая Праге и Загребу столь же ненавистна, как Милану. В 1848 году австрийское правительство спаслось враждою между славянами и венграми; теперь едва ли повторилась бы со стороны венгров ошибка, восстановившая против них славян, и со стороны славян ошибка, предавшая их движение в руки австрийцев. Уже в конце венгерской войны венгры хлопотали о примирении с славянами, предлагали им условия, которыми они могли совершенно удовлетвориться. Уже тогда было время, что в Праге ждали появления венгерских войск с восторгом. Можно полагать, что с того времени десятилетний тяжелый опыт развил понятие о необходимости взаимного согласия для преодоления врага, который равно беспощаден оказался и к обманутым славянам, ему предавшимся, и к побежденным венграм. Но все равно, успели ли бы славяне и венгры поладить между собою, -- этот вопрос важен только для исхода их собственных дел, а не для судьбы австрийской армии в Италии: в согласии между собою или нет восстали бы славяне и венгры, -- все равно они восстали бы против венского правительства, все равно оно должно было бы обратить свои войска на борьбу с ними и все равно солдаты этих войск разошлись бы из-под австрийских знамен каждый под свое родное знамя. Это время было уже очень близко: Венгрия уже начинала волноваться, уже со дня на день ждала Кошута, у которого уже был готов легион венгерских волонтеров; еще две-три недели, и Венгрия охватывалась восстанием, а за нею не замедлили бы последовать тем же путем славянские области. В газетах было напечатано письмо какого-то венгерца, уверяющего, что восстановление старинной конституции, существовавшей до 1848 года, удовлетворило бы Венгрию, и что Кошут вовсе не любимец венгерского народа. Другие говорили, что венгерские поселяне вовсе не имеют ненависти к Австрии. Авторы таких смелых свидетельств о смирении и миролюбии венгров достойны удивления современников и потомства за наглость, с какою утверждают невозможную небывальщину. Такие факты, как восстание 1848 года, славные победы над австрийцами, свирепые казни, следовавшие за подавлением восстания, -- такие факты не забываются народом не только в десять, не забываются и в пятьдесят лет. Если вы хотите судить о том, какую встречу нашел бы Кошут между соотечественниками, можете предугадывать это по восторгу, с которым встречали его даже чужеземцы. Вся Франция готовилась приветствовать его так, чтобы от границы до границы ее путь венгерского правителя был непрерывным триумфальным шествием. Разумеется, этого не дозволили. Но вот народный трибун Венгрии достиг Италии, где, по недавности своего пребывания, французские освободители еще не успели довести надзор за общественным порядком до того образцового совершенства, как во Франции, -- вот Кошут явился в Италию, и хотите знать, как он был встречен? Мы только переведем рассказ "холодного" англичанина из Weekly Times, да и то пропуская самые яркие места.
"С той минуты (говорит английская газета), как нога Кошута ступила на итальянскую землю, его встречает восторг и торжество повсюду, где он ни является. По всей дороге, на каждой станции, толпы итальянцев собирались приветствовать его. Раз встретился ему конвой венгерцев, взятых в плен; узнавши великого вождя своей родины, они приветствовали его виватами, eljen, eljen. В другом месте пробился сквозь толпу раненый итальянец: в 1848 году он принадлежал к итальянскому легиону Монти в Венгрии и хотел выразить свой восторг, что видит знамена Италии и Венгрия снова соединенными. В Асте сам военный комендант был предводителем толпы, приветствовавшей Кошута восторженными криками. В Алессандрии Кошут должен был произнести итальянскую речь собравшемуся народу. После двух долгих свиданий с Кавуром в Турине венгерский изгнанник отправился с поверенным другом сардинского министра в Парму, главную квартиру принца Наполеона. До самой Страделлы, где кончается железная дорога, повторялись те же сцены энтузиазма, как по дороге до Турина. Но за Страделлою итальянцы, разумеется, потеряли след Кошута. Прибывши вечером в Пиаченцу, он успел спокойно проехать в отель, не будучи узнан. Но во время завтрака служитель принес книгу, где останавливающиеся в гостинице записывают свои имена, и, увидев имя "Кошут", бросился из комнаты как сумасшедший. Не прошло пяти минут, и все 30.000 жителей Пиаченцы знали, кто их гость, и как будто по звуку набата сбежались под его окна с восторженнейшими криками "ewiva". Подеста (мэр) города со всем муниципальным начальством явился в его комнату с приветствиями и предложениями услуг.
"Парма была празднично разукрашена в ожидании приезда принца Наполеона. Спутник Кошута был узнан одним итальянцем, стоявшим перед отелем; он спросил его: "Это граф Кавур?" -- "Нет", отвечал Кошут. Вдруг глаза итальянца засверкали, и он закричал: "Кошут! ewiva Кошут!" В несколько минут весь город взволновался от этой вести; толпы собрались перед отелем; посетители наводнили комнату, и почетный караул был поставлен у дверей".
Кто имеет хотя некоторое понятие о венгерских событиях 1848--1849 года и тяготеющей с тех пор над Венгриею реакции, тот не может сомневаться, что появление Кошута хотя бы только с несколькими стами человек на границе Венгрии должно было стать сигналом общего, поголовного восстания между мадьярами, -- такого восстания, сладить с которым едва ли могло бы австрийское правительство и при полной безопасности за все другие провинции. А, повторяем, славянские области имеют слишком основательные причины питать к австрийскому правительству те же самые чувства, как мадьяры, и не замедлили бы последовать их примеру. Но что говорить о славянах и мадьярах, когда даже немецкие области смотрят на австрийское правительство, как на врага, которому не могут желать победы? Если читатель не верит этому, пусть он прочтет следующий отрывок из письма, присланного в Times ее венским корреспондентом от 25 июня.
"Жители Вены ожидают, что австрийская армия одержит преимущество над союзниками, но очень многие из них думают, что дурно бы было для государства, если бы она одержала решительную победу. Если французы будут разбиты, высокомерие австрийского правительства, конечно, станет еще больше, нежели каково было до начала войны, и оно опять станет пренебрегать общественным мнением. Теперь, когда правительство терпит несчастье, все члены его сознаются, что нынешняя система нехороша; но опыт доказал, что язык огромного большинства австрийских сановников изменяете" с обстоятельствами. Состояние общественного мнения почти во всех провинциях очень дурно и должно остаться таким, потому что не сделано никаких улучшений для удовлетворения ему. По письмам из Тироля мы знаем, что сильное неудовольствие господствует в этой вернейшей из австрийских земель и что народ не показывает ни малейшего желания браться за оружие для защиты страны".
В Западной Европе покажется ненатуральным и невероятным, чтобы даже австрийские немцы считали несчастием для государства тот случай, когда их правительство одержало бы победу, и надеялись добра только от поражений своей армии. Но мы совершенно понимаем это чувство5.
Итак, вот каково было положение вещей около 5 июня нового стиля, австрийская армия в Италии была так сокрушена ужасными битвами, а еще больше голодом, которому подвергала ее беспорядочность администрации, и безнадежностью, в которую поверглась она бездарностью и бестолковостью команды, она была так расслаблена этими бедствиями, что неспособна была держаться против неприятеля в открытом поле и могла надеяться несколько замедлить его наступление, только оставаясь под прикрытием знаменитых австрийских крепостей. Но нелепость команды отдала в руки врагу центр четырехугольника, и была уже разорвана всякая связь крепостей, составлявшая главный источник их силы, и австрийская армия была оттеснена из крепкой позиции между крепостями за восточную границу их. Таким образом Мантуя осталась окружена союзниками, стала бессильным болотным убежищем гарнизона, который принужден был бездейственно ждать времени, когда зараза и голод принудят его сдаться спокойно стерегущему его врагу; Пескьера и Леньяно оказались слабы против новой страшной артиллерии, против которой не была рассчитана система их укреплений. Остановкою для союзников оставалась только одна Верона, да и та не могла долго противиться нарезным орудиям, тем более, что лишившись одного источника своей силы -- связи с Мантуею и Пескьерою, она должна была через какую-нибудь неделю лишиться и другого источника грозности -- французы готовились подойти к ней с востока и отрезать ее от сообщений с внутреннею Австриею Скорое падение Вероны не подлежало сомнению, и австрийская армия близко уже видела необходимость идти за итальянскую границу. Австрийское правительство было бессильно бороться с одним врагом, а теперь предстояло ей иметь других врагов, еще более страшных: венгры готовились восстать, славяне -- последовать их примеру, их соотечественники в австрийской армии ждали только первого случая сорвать австрийское знамя в своих полках, заменить его своим национальным знаменем и присоединиться к своим восставшим соотечественникам для низвержения австрийской тирании. Да, еще несколько недель, и австрийская армия не только очистила бы Италию, -- она не существовала бы, распалась бы на свои составные части, из которых каждая столь же враждебна австрийскому игу, как ломбардцы и венециане. И не оставалось бы у австрийских притеснителей нигде опоры, -- ни даже в немецких провинциях их империи, потому что самая Вена ждала облегчения своей судьбы от несчастий, постигающих австрийское правительство.