Да, правы были благородные доверчивые люди, предсказывавшие, что нынешняя война должна привести угнетенные национальности Австрийской империи к освобождению от тяжелого, ненавистного ига, должна иметь своим результатом распадение Австрии. Скорее, нежели могли надеяться самые пылкие из них, дошла война до этого фазиса: через два месяца по открытии военных действий настала уже минута кризиса, и союзникам не нужно было никаких новых усилий: им нужно было только простоять еще месяц, много -- полтора месяца, простоять это недолгое время хотя бы сложа руки, и австрийская армия исчезала, и освобождалась не только Италия -- освобождалась и Венгрия, и все австрийские провинции.
Но именно в эту минуту и был заключен мир. Воля, от которой требовалось не какое-нибудь новое усилие, не какие-нибудь новые жертвы, требовалось только бездейственное согласие, чтобы освободились десятки миллионов людей, -- она поспешила остановить погибель угнетения и спасла Австрию от разрушения. Она так спешила спасти уничтожавшегося врага, что дала ему условия мира, не удовлетворявшие собственным уверениям этой воли о целях войны, не соответствовавшие великости приобретенного превосходства над врагом.
Мир состоялся так быстро, что нам не было и времени поговорить о близости его и представить читателю еще новый пример той. к сожалению, слишком легкой способности предугадывать неизбежное, которая почерпается из невысокого мнения о людях и принципах, давно оказавшихся недостойными доверия и сочувствия--этой предусмотрительности, которой мы -- пусть простит нам читатель -- несмотря на ее чрезвычайную легкость, мы гордились с каким-то негодующим самодовольством, петому что видим, как люди, быть может, превосходящие нас умом и знанием и всеми лестными качествами, оказываются лишены этой, можно сказать, пошлой способности -- предвидеть, чем кончится дело, выставляющее себя прекрасным и благим, и постоянно оказываются обманутыми в своей благородной доверчивости, между тем как мы с насмешкою, в которой слышатся стоны, имеем право говорить им: вот вы не изволили соглашаться с нами, а теперь видите, вышло точно так, как мы предрекали с самого начала6.
Да, жаль, что мир не повременил хотя бы недели, -- мы уже набирали громадную массу доказательств в дополнение к прежним нашим словам о том, чем кончится эта война. Кому только угодно было не закрывать глаз, тот мог видеть с каждым днем больше и больше фактов, показывавших, каковы будут условия мира. Уже давно было известно, что сардинский король и его министр находятся в немилости у своего союзника за то, что обнаруживают наклонность понимать цель войны несколько серьезнее, нежели он, и принимать меры к действительному освобождению Италии от австрийцев; уже давно стало ясно, что сбылись опасения, по которым мы предполагали в прошлом месяце, что граф Кавур начал видеть себя обманутым и стал раскаиваться; уже давно было ясно, что сардинское правительство принуждено повиноваться политике, исполнять распоряжения, служить планам, которые противны его собственным желаниям. Теперь мы считаем уже напрасным перечислять эти признаки, указывавшие исход войны, потому что совершился тот роковой факт, приближение которого они предвещали. Займемся исключительно им, этим миром, по которому Италия, не освобождаясь от австрийцев, подчиняется еще новому игу, французскому, и по которому уничтожается самостоятельность единственного государства, которое пользовалось в Италии самостоятельностью и свободою.
Зачем заключен мир? О, боже мой, прокламация императора французов перед началом войны, эта прокламация, на которой доверчивым людям угодно было основывать свою веру в освобождение Италии, уже указывала причину, по которой не может быть допущено изгнание австрийцев из Италии: "Мы идем в Италию (говорила прокламация, объявлявшая о войне с Австриею) не покровительствовать беспорядкам, не колебать престол папы". Мы тогда же говорили, какой вывод указывается этими словами. Скоро явились факты, подтверждавшие заключение, и без того, впрочем, слишком ясное. Когда Жюль Фавр спрашивал, будут ли восстановлены великий грецог тосканский и герцогиня пармская, его вопрос оставлен был без ответа, хотя он говорил, что неполучение ответа он сочтет равносильным подтверждению его опасений за характер войны. Потом в официальных газетах явились статьи, говорившие, что война, которую Франция ведет с Австрией, не имеет ничего общего с революционными движениями, какие обнаруживаются в разных областях Италии, не занятых французскими войсками, что Франция везде, где только может, препятствует таким беспорядкам. Эти слова не имели бы особенного веса, если бы не подтверждались фактами; но французское правительство действительно везде, где имело войска, поддерживало такую же образцовую тишину, как австрийцы в занятых ими областях. Лучшим примером тому служит образ действий генерала Гойона в Риме. Мы уже говорили об этом. Вот еще новый случай того же рода: он произошел, когда римляне хотели поздравить французов с победою при Сольферино. Переводим из Timesa:
"Каждое воскресенье римская молодежь собирается v дверей церкви S. Luigi dei Francesi и, ставши в два ряда, с поклонами и другими молчаливыми знаками симпатии провожает генерала Гойона до его коляски после военной мессы. В субботу (25 июня) депутация этих молодых людей явилась к генералу предупредить его, что завтра собрание будет многочисленней обыкновенного и что он не должен удивляться, если демонстрация будет сопровождаться криками: "viva l'Italia, viva L'iroperatore dei Francesi e Vittorio Emmanuele!" {"Да здравствует Италия, да здравствует император французов и Виктор-Эммануил!" -- Ред. }, и если даже будут развеваться итальянские знамена. "Господа, -- сказал генерал, -- если так, мы выходим за границы мирной демонстрации. Я не могу допустить этого, я должен запретить это и предупрежу это во что бы то ни стало". На следующее утро генерал Гойон наполни площадь перед церковью огромным количеством войска, загородил горожанам все входы на площадь и, садясь в карету, тихо сказал своим офицерам: "Мы в Риме среди трех партий: первая состоит из честных либералов, которые убеждены, что Франция хочет добра этой стране, -- их мы должны любить; вторая партия -- приверженцы Австрии; их, пока они остаются в справедливых границах мнения, которое свободно, мы должны уважать; третья партия состоит из маццинистов -- их должно задавить, "il faut [les] écraser", и, пожав руки полковникам и другим штабным офицерам, генерал уехал с площади".
Поддерживая безмятежную тишину в занятых ими местах, французы старались по возможности удержать от восстаний и все другие части Италии; а где, несмотря на их старания, население восставало, они устраивали так, что жители лишались возможности организовать военную силу для борьбы с австрийцами. Мы уже говорили в прошлый раз, что главной заботою французской политики было воспрепятствовать образованию самостоятельных итальянских войск, которые помешали бы императору французов остановить войну, когда ему будет угодно, и помириться с австрийцами, на каких будет ему угодно условиях. В этом отношении усилия французов увенчались самым блистательным успехом. Тосканские войска, например, совершенно были лишены возможности видеть врага и были доведены до расслабления преднамеренною деморализациею. В других областях не дано было и устроиться военной силе. Одному только Гарибальди не успели помешать составить отряд волонтеров, да то единственно оттого, что отряд был уже готов, когда французы явились в Италию. Зато отняты были у этого отряда средства усиливаться, и способ к тому нашелся самый простой: волонтеров оставили без оружия. Таким образом, волонтеры Гарибальди могли только удивлять Европу отважностью своих подвигов, но не могли усилиться настолько, чтобы Италия имела через них хотя какой-нибудь голос при решении своей судьбы. Мы не можем теперь и говорить здесь об этом отряде, оставшемся без всякого влияния на ход событии, но, вероятно, читатели сочувствуют этим героям и хотели бы знать о них как можно больше; потому помещаем в приложении письмо одного из волонтеров, помещенное в Pensiero ed Azione; оно имеет совершенно оригинальный характер, напоминающий народные эпопеи, гомеровы рапсодии, сербские песни: этот отряд -- не безразличная толпа людей, слитых в одну бездушную боевую машину, -- нет, каждый боец имеет имя, известное и дорогое его соотечественникам, каждый знаменит своими подвигами, каждый должен в благодарной памяти многих составлять предмет гордости своего родного города или села. Посмотрите, какое тут множество людей, действительно замечательных: знаменитые ученые, отличные медики, адвокаты, богатые купцы -- все они стали в ряды простыми солдатами. Отряд героев и людей честных, ты один мог бы служить верною надеждою родины, но зато тебя и оставили не имеющим ни палаток, ни плащей, не дали тебе оружия, отняли у тебя средства усилиться, выдали тебя беспомощным врагу -- ты победил его, прославил себя и Италию, и не твоя была вина, если ты не успел спасти свою родину.
Дивная энергия, выказанная волонтерами Гарибальди, была выражением народных сил Италии. Несмотря на все страшные препятствия и от врагов, и от союзников, итальянцы начинали выступать на сцену действия. В Тоскане, в Парме, в Модене национальная партия, требующая единства, начинала торжествовать над интригами, устроенными за тем, чтобы эти земли по окончании войны могли быть возвращены к прежнему положению. В римских областях один город за другим вооружался на защиту национального дела. Перуджия пострадала за него, но по всей Италии пронесся крик мести, и жители Болоньи, Анконы, Феррары готовились наказать злодеев, виновных в гибели Перуджии7. Подходило время, когда уже невозможно было бы остановить развитие народных сил Италии. Потому-то и поспешили заключением мира.
Читатель знает, как он был заключен. Среди побед, при несомненной уверенности в легком изгнании австрийцев из Италии, император французов предложил австрийскому императору перемирие, с тем вместе предлагая ему условия мира гораздо более выгодные, нежели как мог ожидать Франц-Иосиф. Разумеется, предложение было принято с благодарностью, и тогда Наполеон пригласил Франца-Иосифа приехать на личное свидание с ним для порешения вопроса об окончательном мире. 11 июля (29 июня) на этом свидании, без всякого участия сардинского короля или его министров, был заключен мир, Читатель знает его условия: Австрия сохраняет Венецию и крепости на Минчио и Аддидже; но уступает Ломбардию Франции, которая передает ее по своей милости во владение сардинскому королю. Таким образом, Сардиния получает увеличение владений в такой форме, которая уже сама по себе ясно указывает, что отныне сардинский король должен быть вассалом Наполеона III. Кавур, видя все свои планы разрушенными, вышел в отставку, и тем окончательно разъяснилось значение мира для людей, все еще не хотевших расстаться с мечтами. Во всей остальной Италии все должно остаться по-старому, как было до войны, и где произведены были "беспорядки", например, в Тоскане, Парме и Мо-дене, там восстановляется законный порядок, нарушившийся во время войны. Мы говорим, что все должно остаться по-старому; конечно, в условиях мира есть фразы об учреждении итальянской федерации, также и о внутренних реформах. Но состоится ли итальянская федерация на деле или останется только "желанием высоких примирившихся держав", это еще неизвестно, а если состоится она, то будет служить только органом для французского и австрийского господства над итальянскими государствами. Что же касается до внутренних реформ, то десятилетнее владычество французов в Риме и ход дел в Неаполе, находящемся ныне в хороших отношениях с Франциею, должны служить ручательством за то, что Франция не станет принуждать папу и неаполитанское правительство к произведению реформ, а будет спокойно ждать, пока они добровольно проникнутся стремлением к реформированию, а сама до той поры будет ограничиваться только выражением "желаний", которые, впрочем, выражены Наполеоном III еще в 1849 году в знаменитом письме его8. К сожалению, они вот уже десять лет остаются "желаниями", хотя французы все эти десять лет господствовали в Риме.
Впрочем, устройство итальянской конфедерации и внутренние реформы -- не более как второстепенные подробности, определение которых будет идти обыкновенным дипломатическим порядком; стало быть, нам представится еще много случаев рассуждать об этих прекрасных вещах, осуществление которых теперь несомненно, благодаря столь поспешно заключенному между Франциею и Австриею миру.