Вот мы видим тут, как хорошо улаживаются благоразумные люди, когда несогласны бывают не в личных своих делах, а в общественных вопросах. Военному и морскому министрам Фульд уступил без всякого огорчения, потому что дело тут шло только о возможности или невозможности уменьшить дефицит. Нельзя, так и нельзя, обижаться и огорчаться тут нечему. Мы уверены, что и с Персиньи Фульд поладил бы так же легко, если бы спор относился к каким-нибудь общественным надобностям. Но, к сожалению, не столь уступчивы бывают самые достойнейшие люди в своих личных требованиях. Впрочем, читатель не поколеблется в надежде, что никакие согласия между французскими сановниками не испортят системы, по которой управляется Франция. Принципы этой системы выше всяких личных неудовольствий: они вытекают из необходимости вещей.
Действительно, пока французские партии не согласились между собою или пока ни одна из них не привлекла к себе решительного большинства во французской нации, необходимо существовать такому правительству, при котором находились бы все партии в искусственном перемирии между собою. А для этого нужно, чтобы ни одна из них не участвовала в правительстве. Если же все партии устранены взаимными своими отношениями от правительственной власти, то, конечно, некому быть правителями, кроме людей, чуждых всем партиям. Нынешние французские правители формально присваивают себе это качество,-- непринадлежность ни к каким партиям,-- и гордятся им. [Но что такое партия? Союз людей, имеющих одинаковый образ мыслей о политических и общественных вопросах. Следовательно, не принадлежать ни к какой партии -- значит не иметь никакого образа мыслей. Если же люди не имеют никаких принципов, деятельность их направляется исключительно личными расчетами. А управлять по личным расчетам -- значит нуждаться в поддержке, основанной также не на убеждениях, а только на личных денежных выгодах. А приобретать поддержку удовлетворением своекорыстных расчетов обходится очень дорого. Правителям, поставленным в такую необходимость, невозможно рассчитывать государственных расходов сообразно с доходами: они принуждены тратить чрезвычайно много денег, потому что сами держатся только этими лишними тратами. Вот источник дефицитов, с которым не могут сладить никакие французские министры при нынешней системе.
Но расстройство финансов не может продолжаться бесконечно. Денежная сторона самая чувствительная у массы. Фульд замечает, что чрезмерностью расходов тревожатся люди, остававшиеся совершенно равнодушными ко всяким другим злоупотреблениям. А когда самые равнодушные становятся недовольны, без уступок уже нельзя обойтись. Овладевающая всеми во Франции мысль о необходимости контроля над государственным бюджетом требует удовлетворения. Мы видели, что предлагаемое Фульдом удовлетворение ограничивается одними словами. Многие во Франции замечают это теперь же; все остальные поймут после первого приложения новой системы к делу, и потребуются действительные уступки. Но действительные уступки непременно ведут к тому, что управление надобно будет вручить людям, имеющим какие-нибудь определенные убеждения, а не одни личные расчеты. Таким образом, власть перейдет в руки какой-нибудь партии. А нынешняя французская система не может, как мы видели, быть согласована с этим. Но добровольно отказаться от существования она также не может, и потому все во Франции предвидят кризис. Главное условие для его наступления состоит в том, чтобы какая-нибудь партия показалась общественному мнению способной к твердому управлению, то есть способною привлечь к себе большинство. До сих пор еще нет этого, и Фульд, Персиньи, Валевский остаются правителями благодаря продолжению обстоятельства, которому были обязаны происхождением своей власти].
Перемена, приближение которой обнаруживается документами, подобными докладу Фульда, в значительной степени замедляется тем, что внимание французского общества сильно отвлечено от внутренних дел внешними политиками. В этом заключается главный расчет французского правительства мешать устройству итальянских дел. Пусть лучше, чем о своих дела", французы рассуждают о том, какую пользу извлекают итальянцы из покровительства императора французов или какой вред наносит им его враждебность; пусть идут споры о том, каковы истинные отношения парижского кабинета к туринскому, думает ли император когда-нибудь вывести французские войска из Рима и так далее; развязка этих сомнений была бы вредна тем, что оставила бы французам больше времени думать о самих себе.
А в Италии усиливается неудовольствие медленностью хода дел. Оно дошло до того, что министерство Рикасоли колеблется ропотом значительной части большинства, непоколебимо вотировавшего за Рикасоли в предыдущую сессию парламента. Мы говорили прошлый раз, что туринские министры делали отчаянные усилия выпросить у императора французов если не действительную уступку, то, по крайней мере, хотя какое-нибудь обещание по римскому вопросу, чтобы не явиться перед парламентом с пустыми руками. Ход переговоров составлял дипломатическую тайну; тем не менее газеты очень верно знали безуспешность их. Теперь Рикасоли принужден был сознаться перед парламентом, что римский вопрос ни на шаг не подвинулся дипломатическим путем. Кроме этой неудачи, в которой туринское министерство ни мало не виновато,-- никто бы не мог добиться другого результата, действуя по принципам, в которых министерство согласно с парламентским большинством,-- кроме этой безвинной неудачи, Рикасоли сильно потерпел от обстоятельства, в котором уже сам виноват. Читатель помнит о том, что неаполитанский наместник Чальдини, лучший боевой генерал прежней пьемонтской армии, получал беспрестанные неприятности за то, что не отталкивал от себя популярных людей, без содействия которых не могли быть успокоены волнения в Южной Италии. Он восстановил в Неаполе популярность Виктора-Эммануэля, потрясенную дурными мерами прежних наместников, действовавших по узким инструкциям туринского кабинета, и, заслужив привязанность населения Южной Италии, прекратил в ней бурбонскую агитацию, принимавшую опасные размеры. Но в этом помогали ему люди, ненавистные туринскому кабинету в качестве маццинистов или гарибальдийцев, и Рикасоли, верный наследник кавуровокой нетерпимости, дал в обидных формах отставку Чальдини. Такое неблагоразумное оскорбление человека, уважаемого за военные заслуги, а еще больше за честность характера, оттолкнуло от Рикасоли многих. Чальдини перешел на сторону оппозиции, усилившейся значительным числом голосов. Теперь рассчитывают, что если партия умеренной оппозиции, руководимая Фарини, соединится с людьми несколько побольше либеральными, предводителем которых служит Раттацци, то Рикасоли будет низвергнут и в кабинет войдут Чальдини, Раттацци, Фарини. Очень может быть, что это и случится. Но если перемена будет состоять только в этом,-- она не будет иметь никакого влияния на ход дел, которые пойдут быстрее только в том случае, если Раттацци, сделавшись первым министром, захочет опираться не на Фарини, ставшего в непримиримую вражду с популярными людьми, а на этих людей, с которыми легко ему сблизиться и по своим прежним сношениям с ними и через Чальдини. Мы еще не знаем, как думает действовать Раттацци: считает ли он себя довольно сильным, чтобы составить кабинет, или предпочтет попрежнему оставлять власть в руках Рикасоли; а если захочет низвергнуть Рима-соли, то захочет ли опираться "а левую сторону; нам кажется, что теперь еще неправдоподобен этот последний шанс; но к нему постепенно ведет возрастающее неудовольствие безуспешностью дипломатизирования, наследованного нынешним министерством от Кавура.
Если бы Франция была совершенно свободна в своей внешней политике, неопределенное положение итальянского дела было бы очень быстро развязано вооруженным вмешательством Франции, которая восстановила бы в Италии порядок, назначенный условиями Виллафранкского договора. Королевство обеих Сицилии воскресло бы или с прежнею бурбонскою, или с новою мюра-товскою династией), а Средняя Италия была бы опять как-нибудь разделена между папою и кем-нибудь из прежних владетелей или принцем Наполеоном. Французский кабинет никогда не отказывался от желания привести Италию в такой вид, благоприятный французскому господству над нею. Но для исполнения этой мысли нужна война с итальянцами, а войны этой не хочет допускать Англия. Следовательно, французскому кабинету очень сподручно было бы запутать Англию в какое-нибудь дело, за которым не могла бы она останавливать французов ни в итальянских, ни в немецких делах (читатель знает, что вмешательство в германские дела также очень привлекательно для Франции). Недавно и блеснул было для Франции луч надежды избавиться от английского контроля в Европе. Но по последним известиям, надежда оказывается разрушающеюся.
Она состояла в том, что Англия объявит войну Соединенным Штатам. Нам скучно бывает разбирать дела, которые сами по себе не имеют важности, а выставляются только предлогами, прикрывающими серьезный расчет, да и ведутся по формальным тонкостям, изворачивающимся в какую угодно сторону; тем скучнее толковать о подобных делах, что газеты с необыкновенною охотою набрасываются на такой вздор и трубят о нем гораздо больше, чем о серьезных отношениях. Читатель не может не знать мельчайших подробностей англо-американского столкновения, о котором собственно не стоило бы говорить ни одного слова. Посланники южных штатов в Англию и во Францию, Мезон и Слайделль, успели на пути своем в Европу добраться до Гаванны и сели там на английский почтовый пароход, делающий рейсы между Гаванною и вест-индским островом св. Фомы, откуда ходят английские почтовые пароходы прямо в Англию. Северо-американский военный корабль подстерегал этих агентов, остановил английский пароход, на котором они ехали, взял их и отвез в северные штаты, где вашингтонское правительство содержит их под арестом. В Англии эта весть пробудила сильнейший гвалт об оскорблении английского флага, в Северной Америке такой же гвалт в пользу смелости американского капитана, не остановившегося перед английским флагом. Несколько дней казалось, что вспыхнет война, и Франция очень усердно возбуждала к ней Англию. Ни одна английская газета не горячилась столько из-за чести английского флага, как французские полуофициальные газеты. Но прошло недели полторы, и случай, наделавший такой горячки, начал представляться и американцам, и англичанам в свете менее раздражительном. Англичане стали вспоминать, что сами они во все войны поступали с нейтральными кораблями точно так же, как американцы с их почтовым пароходом, и что неприлично для них слишком много сердиться на своих подражателей. Американцы рассудили, что мало им пользы держать под арестом двух южных джентельменов, пока единомышленники этих двух джентельменов имеют армию в несколько сот тысяч человек; кроме того, они узнали, что американский командир, арестовавший южных посланников, действовал по собственному соображению, а не по инструкции правительства, и стало быть, вашингтонскому правительству нет никакого унижения отказаться от ответственности за горячий поступок капитана. Таким образом, неприятность, вероятно, будет как-нибудь улажена.
Но будет ли она улажена или в самом деле начнется между Англиею и Америкою война, на которую подбивает англичан французский кабинет, это зависит вовсе не от истолкований международного права английскими и американскими юрисконсультами, а от влияния расчетов более существенных. В Англии очень многие радуются распадению Соединенных Штатов, то есть ослаблению державы, которая представлялась слишком сильною соперницею. Южные штаты объявляют себя приверженцами свободной торговли, а тариф северных штатов довольно высок; кроме того, многие англичане уже думают, что надобно силою освободить от блокады южные порты, чтобы восстановился вывоз хлопка в Англию. В Америке желают войны с Англией тайные приверженцы плантаторов в северных штатах; они рассчитывают, что раздражением против англичан заглушится в северных штатах ненависть к инсургентам и можно будет восстановить Союз уступками в пользу плантаторов. Теперь пока еще не берут эти разносторонние интересы перевеса над отвращением массы народа и в Англии и в северных штатах от войны, которая была бы слишком тяжела для обеих сторон; вот почему и надобно полагать, что дело об аресте южных посланников на английском пароходе покончится мирным образом1.
Наши заметки за прошлый месяц оканчивались известием об отплытии сильной экспедиции из северных штатов на юг для овладения каким-нибудь важным пунктом прибрежья, откуда можно было бы действовать в тыл главной армии инсургентов, стоящей по южному берегу Потомака. Экспедиция без большого труда овладела Порт-Рояльскою гаванью, лежащею в шестидесяти верстах на юг от Чарльстона, главного города Южной Каролины, и заняла город Бьюфорт, лежащий близ этой гавани. Не пускаясь в догадки о том, каковы будут дальнейшие действия северного флота на южном берегу и что будут делать войска, высадившиеся в Порт-Рояле, мы приведем только следующий отрывок из рассказа одного офицера эскпедиционного корпуса. Подробности, в нем сообщаемые, важны тем, что показывают, какой быстрой погибели подвергнутся инсургенты, если продолжение войны заставит союзное правительство призвать негров к восстанию.
"Под влиянием свежего впечатления (говорит автор приводимого им рассказа) спешу описать вам сцену, виденную мною,-- ничего более печального я не видывал. Как только вступили мы на берег, мы подверглись прискорбным ощущениям. Двери магазина, стоящего на гавани, были разломаны, окна выбиты и все находившееся в магазине разграблено: остатки провианта были разбросаны по земле; повсюду лежали пустые бочонки, из которых было разлито вино или масло людьми, думавшими только о разрушении. Далее встречали мы на каждому шагу то же самое. Все лавки и магазины были разграблены. Мы не видели ни одного белого -- все они бежали; капитан Роджерс тотчас же поставил караульных и отдал строгое приказание не трогать ничего. Негры, которых мы видели с моря, ушли с награбленными вещами; но другие группы негров бродили около нас и раскланивались с нами. Мы спрашивали их, куда девались белые. Повсюду был один и тот же ответ: "все они убежали, как только началась стрельба; а нас они бросили". Действительно, владельцы негров обратились в поспешное бегство, как только началась бомбардировка Порт-Рояля. Они старались убеждением или силою заставить негров удалиться с ними; но напрасно, негры остались; к ним присоединились другие негры из окружающих мест и начали грабить город.