"Известия, полученные нами из Южной Италии, идут до 15 мая.
В Сицилии положение дел мало изменилось. Корпус волонтеров Гарибальди, по последним известиям, кажется, хотел оставить Алькамо в левой руке и приблизиться к Черраре, чтобы соединиться с отрядом в 1 200 человек, организованным в Мессинской провинции {Алькамо лежит на большой дороге на Марсалы в Палермо в одном переходе от Калата-Фими, где была битва, ближе к Палермо. Слова о движении к Черраре на соединение с мессинским отрядом, вероятно, основано! на какой-нибудь ошибке, потому что это было бы слишком большим крюком.}. С другой стороны, по словам капитанов купеческих судов, пришедших из Сицилии, крепость Трапани не оставлена королевскими войсками, напротив, ее гарнизон получает подкрепления с моря. Этот факт важен, потому что волонтеры не могут пренебречь неприятелем, который, опираясь на столь сильную крепость, как Трапани, стал бы угрожать их тылу, держась между Трапани и Калата-Фими {Трапани лежит к северу от Марсалы, верстах в двадцати пяти по прямой линии. В Калата-Фими сходятся дороги, идущие в Палермо из Марсалы и на Трапани.}.
Восстание, развившееся от появления волонтеров Гарибальди, располагает, повидимому, большими средствами. Жалованье и продовольствие солдатам выдаются исправно. В последние дни стали полагать, что сам Гарибальди не высадился на берег и что он скоро приедет с подкреплениями. Достоверно то, что в Марсале, где много англичан и иностранных купцов, никто из них его не видал и все приказы отдаются начальником его штаба, который подписывает их "за генерала, по его поручению". Как бы то ни было, но имя Гарибальди сильно действует на острове".
По телеграфическим известиям мы знаем, что 15 мая была стычка у Калата-Фими на половине пути из Марсалы в Палермо, что неаполитанцы были тут разбиты, хотя сначала неаполитанское правительство и объявляло о победе. После этого волонтеры Гарибальди подошли к самому Палермо, и неаполитанские официальные депеши опять объявляют, что королевские войска разбили их. Насколько справедливо это вторичное уверение, читатель будет уже знать, когда выйдет книжка. Он знает также, что король неаполитанский предлагает сицилийцам амнистию, отдельное управление и, что всего любопытнее, обещает разрешать построение железных дорог на острове, как будто это также составляет для него важную жертву. Это объявление не произвело никакого действия на инсургентов, как и следовало ожидать. В следующий раз мы, вероятно, будем уже иметь положительные известия о том, где находится Гарибальди и какого успеха надобно ожидать сицилийскому восстанию. Теперь мы знаем только, что весь остров восстал против Франческо, за исключением нескольких городов, находящихся под пушками крепостей с сильным гарнизоном; главные из этих пунктов Мессина, Палермо, Трапани; инсургентам нелегко будет овладеть ими, пока неаполитанское правительство сохраняет господство на море и может присылать подкрепления своим войскам, число которых в Сицилии простирается теперь, вероятно, до 45 или 50 тысяч. Несмотря на невозможность восстать, жители Палермо выражают свое сочувствие инсургентам демонстрациями, которых не может остановить полиция. Особенно замечательна была демонстрация 9 мая, служившая ответом на слова коменданта крепости генерала Сальцано, что жители Палермо не сочувствуют инсургентам. В тот день, когда явился приказ, говоривший это, все мужское население Палермо было в пять часов вечера "а улицах с криками "да здравствует Италия! да здравствует Виктор-Эммануэль!" Эта манифестация произошла сама собою, без всякого предварительного условия, так что сами участвовавшие в ней удивлялись, увидев себя не одинокими, а составляющими одну сплошную массу по всем улицам.
В самом Неаполе происходят подобные манифестации, и ежедневно возникают слухи о восстании в Абруццо или в Калабрии. Раза два случалось, что слух этот разносился по всей Европе, но до сих пор он оказывался преждевременным. Нечего говорить о том, как легко может возникнуть новая война между сильнейшими европейскими державами, подобная прошлогодней войне, из неаполитанских дел. По общему мнению, приготовляется столкновение и в Центральной Италии: Ламорисьер желает увенчать себя лаврами и стяжать благословение папы, а папа исполнен надежд на своего рыцаря. Папские войска, переформированные Ламорисьером, собираются на границах Романьи, и с каждым днем можно ожидать, что они пойдут возвращать заблудших овец под управление доброго пастыря. В надежде на успех римское правительство возвышает голос; мы на пробу переведем статейку официальной римской газеты о путешествии Виктора-Эммануэля по Романьи. Королю пришлось объезжать свои новые владения в такое время года, когда в Северной и Центральной Италии бывают проливные дожди. Тоскану он успел объехать еще до начала или при начале их, но в Романьи они встретили его со всею своею силою и непрерывностью, так что пришлось ему сократить поездку и отложить до другого времени посещение многих городов. Тон переводимой нами статейки вообще восхищает нас; жаль только, что она вдается в некоторую фантазию, называя роковым знамением гнева небесного на Виктора-Эммануэля эти дожди, которые бывают в такое время каждый год с той поры, когда еще не было на свете ни Виктора-Эммануэля, ни Болоньи, ни самого Рима. Напрасно также называет она осквернением храма св. Петрония очень благочестивое молебствие, выслушанное в нем королем: храм, конечно, не оскверняется молитвами.
"Замолкли крики газет Центральной Италии о приеме, делаемом королю Виктору-Эммануэлю в Романьи. Поездка этого монарха была явлением метеора, вспыхивающего и исчезающего, и едва могла своею ослепительностью поразить взоры, отуманенные страстью или вероломством.
В Тоскане король был долго: он посетил много городов. Романья имела иную судьбу. Болонья, город великих воспоминаний, едва привлекла взгляд, измерявший всю ее с окружающих высот.
Вступив в Болонью, король не нашел обещанного ему приема. Люди, имевшие выгоду поднимать и поддерживать шум, были прогнаны яростью непогод, разрушивших декорации, перемочивших знамена, изорвавших драпировку, и рады были найти убежище в храме св. Петрония. Тут многочисленная шайка эмигрантов, студентов и горсть космополитных священников произвела богохульственное святотатство и осквернила, огласив своими криками и воплями, священные своды величественного храма.
Но из всех бывших тут духовных только семь человек были болонцы. Они одни изменили своему долгу в многочисленном духовенстве епархии, имеющей более 400 000 жителей, и города, считающего до 80 000 жителей. Но никто не удивился тому: эти священники уже и прежде были людьми погибшими в общественном мнении, одни по явному своему слабоумию, другие по дурному образу жизни. В течение двух дней, проведенных в Болонье, Виктор-Эммануэль оставался углублен в самого себя, занятый глубокими и почти расстроенными мыслями.
Земля Романьи как будто жгла ноги этого государя на каждом шагу его по ней. Он не захотел быть в богатой Ферраре и бросить взгляд на дворец Эсте, на виллу, бывшую Афинами Италии, сохраняющую столько славных воспоминаний об Ариосто, Гуарини, Тассо и Бембо. Воинственный король не захотел доехать и до Равенны, исторического города, бывшего резиденциею последних западных императоров, где он увидел бы гроб Феодорика, первого задумавшего основать Итальяно-Готское государство, и трофеи храбрости Велизария и Нарзеса, знаменитых вой гелей византийского законодателя12, и гробницу Данте, в сердце которого было столько любви к Италии. Быть может, вписывая свое имя в книгу, в которую с почтением вписали свои имена сотни других монархов, он увидел бы, что священная и святая рука, принося дань уважения великому поэту, написала в этой книге три года тому назад пророческий терцет: