"Шум света -- дуновение ветра, несущегося то отсюда, то оттуда и переменяющего имена по перемене направления".
Этот азарт слишком ясно свидетельствует о намерении начать войну. Северо-итальянское правительство сосредоточивает для своей обороны войска на южной границе своих провинций. Этою армиею командует Чальдини13, который приобрел сабе хорошую военную известность в прошлом году.
Австрия помогает папе вербовать солдат в немецкой части империи и дает солдат герцогам Моденскому и Тосканскому, которые собираются сделать вторжение в свои бывшие владения; удастся ли им исполнить эту мечту, неизвестно; но охота у них есть, и австрийцы думают воспользоваться этими столкновениями, чтобы двинуться на подавление и обобрание Северно-Итальянского королевства, как только позволит император французов. С целью привести свои внутренние дела в порядок, допускающий внешнюю войну, австрийское правительство делает недовольным подданным своим уступки, поражающие неслыханным либерализмом: надобно полагать, что скоро оно по любви к свободе заткнет за пояс и Бельгию, и Англию, и самую Швейцарию. Месяца два или три тому назад Европа была сконфужена изумительным известием, что в Австрии, вот на-днях, будет введена конституция. Европа не верила своим ушам, а между тем обещание исполнено теперь самым блистательным образом. Надобно знать то, чего никто не знал доселе, именно то, что в Австрии существует род пятого колеса в скрипучей телеге, но колеса самого маленького, совершенно незаметного. Это пятое колесо называется государственным советом. Вот этот самый государственный совет и есть конституция. До сих пор в нем было человек пятнадцать и назначались они императором без разбора того, кто откуда родом; когда было так, то, разумеется, конституции не было. Теперь вздумали назначить еще человек сорок пять членов, принимая в уважение, чтобы тут были знатные люди из всех провинций. Дурного тут нет ничего: государственный совет собирается в поместительной зале, почему же не сидеть в ней вместо пятнадцати особ шестидесяти особам? -- а если так, то, конечно, Австрия стала конституционным государством: в ее государственном совете, как может видеть каждый из списка членов, находятся представители всех провинций. В одном несколько ошиблись австрийские конституционисты, то есть придворные иезуиты и духовные потомки Меттерниха: они не почли нужным предварительно спросить у назначаемых лиц, захотят ли они носить даваемый им титул, захотят ли принадлежать к почтенной компании, называемой государственным советом. Кабинет рассчитывал, что так как вводится конституция и назначаемые лица должны совершенно заменить собою всяких депутатов, то не посмеют не быть совершенно независимыми от правительства представителями своих областей, чтобы не попасть в тюрьму за ослушание, и будут заниматься в государственном совете отважною оппозициею по приказанию министерства, которому нужна и оппозиция в числе других принадлежностей свободы. Вышло не так: венгерские магнаты, назначенные в государственный совет, отказались итти, хотя были выбраны из самых благонадежных людей. Их примеру последовали многие значительные лица из других частей империи. Увы! без них в государственном совете не будет оппозиции,-- то есть оппозиция будет, потому что найдутся послушные люди, чтобы спорить против правительства по его приказанию и указанию, но эта оппозиция, столь серьезная и благотворная, не будет получать надлежащего влияния на общественное мнение, лишившись громких имен. Впрочем, усердие не нуждается ни в каких именах: говорят, что новый государственный совет на-днях начнет свои заседания, не смущаясь тем, что члены его не пойдут в эти заседания и уже отказались от звания членов. Можно даже видеть в этом хорошую сторону; таким образом новый государственный совет будет чисто идеальным советом, без всяких следов материального существования, будет идеалом государственного совета, а идеал -- это уже непременно что-нибудь очень хорошее. Что уже дано целой империи в виде государственного совета, то обещано Венгрии под именем сейма. Читатель знает, что венгры проникнуты живейшею любовью к императору, и в награду за это дан им правителем Бенедек, известный генерал, родом венгерец, вроде того, как Евгений Савойский и, так отлично бивший французов, был родом француз. Он тем и начал, как только приехал в Пешт, что объявил собравшимся венгерцам: "я ваш соотечественник и очень люблю Венгрию; но у меня люди делятся на два разряда: покорные и непокорные. Итак, я прошу вас не быть непокорными, которым я спускать не люблю". Впрочем, он говорил это на немецком языке, вероятно из венгерского патриотизма, чтобы не осквернять благородную мадьярскую речь произнесением на ней таких слов. По-настоящему, было бы за-глаза довольно и такой милости, как назначение безграничным властителем Венгрии столь пламенного мадьяра, тем более, что под команду ему прислано несколько корпусов войска. Но кто может море удержать берегами, пучине положить предел? -- кто может положить предел расходившемуся либерализму австрийского правительства? Король неаполитанский обещает сицилийцам самоуправление, чуть не республиканскую свободу, и даже разрешение строить железные дороги; неужели австрийский император отстанет от него на пути столь искренних уступок? Итак, явилось императорское письмо, обещающее восстановить в Венгрии комитатские сеймы и даже общий венгерский сейм. Мадьяры пришли в такой восторг, что не выразили его ни одним словом: что ж, слишком сильное чувство, как известно, не находит слов для своего выражения. Но редактор официальной пештской газеты "Buda-Pesthi Hirlap" не понимал этого и стал выпрашивать, чтобы какой-нибудь мадьяр выразил свое мнение о данных обещаниях. Нашелся, наконец, и такой мадьяр, человек очень преданный габсбургскому дому, только, вероятно, не проникнутый таким энтузиазмом к мадьярской народности, как Бенедек, потому что ответ его, помещенный в газете, не имеет того букета, как речь патриотического наместника. Вот что он пишет:
"Вы просите, чтобы я как честный и прямодушный мадьяр откровенно сказал вам, какое впечатление на меня и на других жителей нашей страны произведено императорским письмом, обещающим самоуправление, комитатские сеймы и общий сейм королевства. Сначала я хотел отвечать на ваше письмо уклончиво, но, поразмыслив, скажу вам, каковы мои мысли и, по всей вероятности, мысли огромного большинства моих соотечественников.
Вы спрашиваете моего мнения об обещаниях, данных нам 19 апреля. Мы согласно с его величеством думаем, что необходимо восстановление политических учреждений, существовавших в Венгрии до 1848 года. Мы думаем, что конституционная монархия единственное спасение для нас. Мы готовы умереть за нее и радостно пожертвуем своею кровью и своим имуществом за короля, который будет сохранять и защищать конституцию. Но императорское письмо 19 апреля не произвело энтузиазма. Нация осталась холодна и молчалива; причиною холодности было не то, что написано в письме, а то, чего в нем не написано. Соловья баснями не кормят. Нам нужно знать, что такое разумеет письмо под именем сейма и когда будут восстановлены прежние учреждения. Слово "конституция" различно истолковывается разными людьми в разных странах. Мы знаем, что Франция имеет конституцию, но не имеет конституционной свободы. Мы не хотим одну скорлупу без зерна. Скорлупа нам показана, но не сделано в ней прорезов, чтобы видно было, есть ли под ней зерно. Мы хотим знать, как будут приведены в согласие с нынешним положением дел комитатские сеймы; спрашиваем друг у друга, какие законы будем иметь для ограждения нашего самоуправления? Но я твердо убежден, что все препятствия можно устранить, если только серьезно захотят устранить их. Газетам не дозволяют свободно высказывать мнение об обещаниях, находящихся в императорском письме, и мы не можем особенно верить в конституцию, которая не в состоянии выдержать критики. Тот способ, по какому поступают с газетами, показывает нам, что дела останутся почти в таком же или даже совершенно в таком положении, как теперь. В последнем вашем нумере вы говорите "о дружественных уступках, сделанных Венгрии". Убедите нас, что правительство действительно и искренно намерено сдержать свои обещания, и мы будем душою и сердцем принадлежать вам".
Мы привели это письмо вовсе не потому, чтобы соглашались с автором: он, очевидно, заблуждается. Франц-Иосиф любит Венгрию, Венгрия любит Франца-Иосифа,-- что уже тут толковать, какое тут возможно недоверие с той или другой стороны? Вот, если сицилийцы не верят Франческо, это иное дело: сицилийцы мятежники; а когда не были мятежниками, и они верили. Стало быть, и венгерцы должны верить, если не хотят быть мятежниками.-- Все бы хорошо в Австрии, если б только не было в ней одного: привычки воровать казенные деньги. Газеты до сих пор занимаются процессом о покраже сумм комиссариатского ведомства и смертью барона Брука, бывшею одним из последствий этого процесса. По поводу самоубийства барона Брука была помещена в "Times'e" не совсем дурная статья, которую мы переведем:
"Есть для государств предзнаменования гораздо страшнейшие комет и затмений. Есть признаки слабости и приближающегося падения еще до-стовернейшие, чем потери сражений и отпадение областей. Перед взрывом 1848 года во Франции собирались тучи и какая-то особенная духота наполняла атмосферу несколько месяцев. В обществе было смутное и душное ожидание грозящего бедствия, возбуждавшееся чувство, что правители поражены умственною слепотою, что высокие сановники деморализованы и нечестны. Несчастная Австрийская империя имеет теперь предзнаменования такого же рода. Для людей мыслящих открытое теперь гигантское воровство ужаснее потери Милана и грозящего венгерского восстания. Не в том дело, что ветви государства отрываются бурею народной страсти, а в том, что медленная болезнь сушит корень и все дерево становится безжизненным, гнилым. Известие, ныне печатаемое нами, омрачает эту и без того уже мрачную историю. Мы знаем теперь печальные обстоятельства смерти барона Брука. Этот государственный человек, справедливо считавшийся одним из даровитейших австрийских министров, единственным министром, способным поправить государственные финансы, прекратил свою жизнь в тоске отчаяния и стыда. Читатель помнит, что несколько дней тому назад было объявлено об отставке барона Брука; вслед за тем пришла весть о его смерти. Таинственная связь этих известий, возбуждавшая столько подозрений, теперь совершенно объяснена и уже бесполезно молчать о ней. Министр был отставлен за участие в системе покраж, простиравшейся от Богемии до Триэста, и заплатил за свою вину тем, что зарезался, приняв яд.
Судьба этого замечательного сановника -- одно из страшных происшествий, оставляющих след в истории. Министр финансов великого государства, доверенный советник древнего престола, друг европейских государственных людей, чтимый гость государей во всех столицах, покровитель промышленности и торговли, изменил своему долгу, обокрал свою страну и только самоубийством избежал воздаяния за преступление,-- это такое событие, которое не забудется. Его дипломатическая и министерская карьера была чрезвычайно успешна, и когда, пять лет тому назад, он оставил место посланника в Константинополе, приняв управление финансами Австрийской империи, он вошел на высочайшую степень почестей. К несчастию, в то же время началась и система воровства, ныне обнаружившаяся. Мы не умеем сказать, насколько Брук участвовал в нем: был ли он руководителем в этом плутовстве, или только смотрел сквозь пальцы на беззаконные выгоды других. Но теперь не остается сомнения в том, что дело, исследуемое ныне, длилось несколько лет. Венские и триэстские миллионеры роскошествовали на деньги, украденные у государства, это теперь известно.
Мы читаем, что император австрийский ведет исследование и наказание преступлений с строгостью, переходящею в жестокость. Ривольтелья, близкий друг Брука и один из главных триэстских негоциантов, схвачен, брошен в тюрьму, и с ним обращаются как с самым низким преступником. Два другие магната коммерческого мира, Грамбилья и Мандольеро, подверглись такой же беде. Но не в одном Триэсте велось воровство. Производятся аресты в разных частях империи, и с обвиняемыми повсюду поступают столь же сурово. В Вене, в Праге, в Триэсте учреждены комиссии для исследования этого дела. Можно сказать, что терроризм владычествует в австрийском обществе. Человек с чистой совестью может не бояться за себя; но он не энает, чист ли его сосед от заразы воровства, наказывать которую принялось правительство так неохотно. Подробности грабежа еще удерживаются правительством в глубокой тайне; но известно, что размер его громаден, что он обнимал собою почти всю империю, что замешано в нем множество людей, что эти люди занимали высокие положения. Мы в Англии имеем также тяжкие преступления, но одною вещью мы можем гордиться: как ни искусительно богатство, но высокий правительственный мир давно уже не подвергается у нас ни уликам, ни даже подозрению в грабеже казны. Высшие гражданские и военные сановники одинаково чисты от этого стыда".
Читатель помнит, какими неистовыми похвалами превозносили несчастного министра год или два тому назад. Теперь, по обыкновению, вдруг нашли, что он был министр опрометчивый, легкомысленный, чуть-чуть не бездарный: все газеты наполнены такими отзывами об нем. Мы не дивились его мудрости, когда все превозносили ее; зато не будем и теперь повторять пошлые порицания, которыми всегда награждается несчастный оборот в делах человека, бывшего кумиром во время своего счастья. Брук был человек даровитый -- это остается бесспорно, хотя и каждый видит теперь, что он нимало не поправил австрийских финансов. Дело в том, что свои таланты обратил он на служение врагу рода человеческого: человек, продавший душу сатане, не может сделать ничего хорошего. При том порядке, какой существует в Австрии, не только Брук, а и сам Роберт Пиль, сам Сюлли15 не могли бы поправить финансов. Правда, они бы и не взялись поправлять их, потому что не могли бы принять на себя звание министров такой системы. Он должен был давать финансовые средства для угнетения, для официального разбоя, для истребления всего честного и доброго, для мотовства, ханжества, мракобесия. Для такой системы недостанет никаких финансовых средств, и при ней иссякают все источники финансовых средств, потому что убивается энергия народа "и разоряется страна. Тут не поможешь ни сделками с французским "Crédit Mobilier", ни банкирскими оборотами, ни продажею государственных имуществ, ни возвышением налогов,-- ни чем не поможешь. Но сам по себе Брук был даже -- чему теперь никто не хочет верить -- человек честный. Он вошел богатым купцом в министерство, жил так скромно, что не имел ни собственных лошадей, ни серебряных сервизов, ни даже такого платья, какое носят самые небогатые светские люди; всей серебряной посуды в его доме не было и пятнадцати фунтов, ни одной бутылки вина не нашлось в его погребе, не было у него и любовниц. Стало быть, он не мотал деньги, а все его имущество оказалось не простирающимся и до 375 000 рублей; наверно, он был богаче, когда вступал в министерство. Отчего же его смерть, откуда этот скандал, эта постыдная отставка, эти приготовления тащить его в тюрьму, как вора, весь этот позор, которого он не вынес? Все оттого, что он был, каков бы он ни был, гораздо лучше других австрийских министров. Он, сколько мог, противился слишком крайним реакционным мерам, не любил иезуитов, не шел к восстановлению средневекового порядка, потому все остальные министры ненавидели его: он был помехою их благим намерениям. Да, его несчастная кончина -- событие, примиряющее нас с ним: жизнь свою он употребил на служение злодеям, но умер за то, что сам не был злодеем. А громадное систематическое воровство? Не при нем оно началось, не ему было остановить: так было в Австрии искони веков, так будет продолжаться, пока будет держаться нынешняя система. Теперь в Австрии честнейший сановник может только не воровать сам (Брук сам и не воровал), но не может помешать воровству других, какое бы высокое место ни занимал. Брука обвинили за то, что по его ведомству делалось при нем то, что всегда делалось и делается в Австрии по всем ведомствам: подрядчики и поставщики давали взятки, что ж тут особенного? Каждому в Австрии всегда было известно, что без этого не бывает в Австрии никаких подрядов и поставок.