Чтобы дать вам понять важность этой позиции и дальнейший ход действий, я должен сказать несколько слов о топографии Палермского бассейна. Подъезжая к Палермо с моря, вы очень издалека уже видите крутую глинистую гору, которая стоит особо и несколько напоминает гибралтарскую скалу, только не так высока. Эта масса составляет северный край Палермского залива и Золотой раковины (Conca d'Oro), плодоносной равнины, на которой лежит город. Равнина идет в направлении с северо-запада на юго-восток, в том же направлении тянется полукругом и горная цепь. Сколько я могу сообразить, равнина имеет всей длины миль 12 (верст 20), а всей ширины мили 4 или миль 5 (верст 7 или 8). В промежутке этой одинокой горы (Monte Pellegrino) и остальной цепи равнина проходит к ла-Фаворите, через которую идет дорога в Карини {Город верстах в 15 на запад от Палермо, бывший театром неаполитанских неистовств, о которых мы говорили в прошедшем обозрении.}; в противоположной {Юго-восточной.} стороне равнины, вдоль по морскому берегу, идет шоссе в Мессину, через Баварию, мимо развалин Соленто. Эти два места легчайшие выходы из равнины,-- во всех других пунктах непрерывная цепь гор отрезывает, повидимому, всякое сообщение с нею. Подле самой ла-Фавориты плохая горная дорога идет прямою линиею через Сант-Мартино на Карини. Влево от этом дороги поднимается утесистая великолепная гора, похожая на погасший кратер; она несколько выступает вперед в равнину, и от нее тянется высокий отрог по одному направлению с главным хребтом. Этот отрог -- Монреале; из Палермо виден знаменитый монреальский монастырь, видна и большая часть села. Через эту террасу идет шоссе в Трапани. Позади отрога и террасы, где стоит Монреале, гора образует род амфитеатра колоссальных размеров; гора вспахана уступами, которые, возвышаясь один над другим, содействуют ей походить на амфитеатр. В том месте, где амфитеатр кончается и гора начинает снова выступать вперед в равнину, видны на спусках ее два белые села, Парко и Madonna delle Grazie; через них проселочная дорога ведет в Piana dei Greci и в Корлеоне {Plana dei Greci лежит почти на половине пути из Палермо в Корлеоне.} -- две древние албанские колонии, основанные, подобно многим поселениям в этой части Сицилии, албанцами, эмигрировавшими после смерти Скандербега. Другой отрог идет в равнину, образуя другой амфитеатр, еще обрывистее и живописнее монреальского; над ним возвышается Джебель-Россо. Тут по глубокому ущелью идет тропинка, по которой можно ехать только верхом: это Piazza della Mazzagna, Маццанский проход, ведущий в деревню Мисильмери {Дорога в Plana dei Greci и в Корлеоне идет на Палермо почти прямо на юг, а дорога в Мисильмери на юго-восток, почти в одинаковом расстоянии от корлеонской и от Мессинской (прибрежной) дороги. Мисильмери лежит верстах в 15 от Палермо.}, лежащую на единственном шоссе, ведущем в глубину острова и доводящем до Катании. Джебель-Россо имеет пологость к морю и к Цаффаранскому мысу {Цаффаранский мыс -- юго-западная оконечность Палермского залива и равнины, северо-западную оконечность которых образует Monte Pellegrino.}, и по нижней части его спуска ведет шоссе из Палермо в Катанию; оно идет почти параллельно с приморскою {Мессинскую.} дорогою до Абате, а потом сворачивает к югу.
Из этого описания вы видите, что неаполитанцы, владея морем, имели все выгоды концентрического положения, особенно важные в деле с врагом, слабым артиллериею и страшным преимущественно только в горах. Местность явно указывала им, что надобно сосредоточить все их силы в равнине и кроме равнины занимать монреальскую террасу, которая сама по себе сильная позиция, господствующая на довольно далекое пространство над дорогами, ведущими к Палермо из глубины острова. Невыгода атакующего значительно увеличивалась трудною гористою местностью,-- горы уничтожают почти всякую возможность бокового сообщения между расходящимися от Палермо дорогами, так что всякая перемена пункта атаки требует длинного обхода. Неаполитанцы, много лет изучавшие местность, хорошо знали все эти выгоды и сосредоточили все свои силы в равнине, еще заняв только монреальскую террасу.
Гарибальди не мог соединить своих сил к такому времени, чтобы прийти в Монреале прежде, чем неаполитанцы заняли его большими силами, и когда он, через четыре дня после калатафимской победы, подошел к этой позиции, он увидел, что нельзя было бы взять Монреале без больших потерь. Потому он решился изменить свои планы. Первым его делом было окружить Палермо и занять все выходы из него; для этого разные отряды инсургентов заняли позиции вдоль всей цепи гор, опоясывающих залив. Когда ночью они разложили огни, красное зарево которых сливалось с бледным светом месяца, картина была великолепная. Палермцы наблюдали за ними с такою внимательностью, как персы за своим священным огнем; как будто единственным их занятием в последнюю неделю было наблюдать их, истолковывать их значение. Вот огни, кажется, становятся ярче на одном пике, вот они растягиваются длинным, как будто непрерывным рядом по спуску другой горы, и горожане, не посвященные в тайну, жили надеждами, разгоравшимися от этих огней. Палермо был в невыразимом волнении, в таком сильном волнении, что не удерживалось оно и осадным положением, объявленным в городе. Тайный комитет, сохранявшийся невредимым, несмотря на бдительность и подозрительность полиции, постоянно находил средства сноситься с Гарибальди, как ни старалось перервать их военное начальство. Было известно, что тайный комитет существует; почти ежедневно он распускал по городу печатные прокламации; но он был так организован, что полиция" хотя и знала о его существовании, никак не могла открыть его членов. Это было нечто вроде масонской организации, с разными степенями посвящения. Никто из людей, не бывших его членами, не знал больше, как только одного из его членов. Место заседаний беспрестанно изменялось, переносясь из одного дома в другой. Но все безусловно повиновались комитету.
Он уведомил Гарибальди, что Палермо готов восстать, но требовал того условия, чтобы Гарибальди явился перед воротами города. Гарибальди принял условие и составил свой план сообразно с ним. Видя, что опоздал занять Монреале, он оставил часть сицилийских инсургентов поддерживать огни и затрагивать неаполитанцев, а сам с главными силами ушел и, сделав почти неимоверный переход по горному хребту, где пушки надобно было нести людям на плечах, он вдруг 23 мая явился в Парко, лежащем по дороге в Piana dei Greci {То есть он, подступил к Палвпмо сначала с западной стороны, перешел теперь на южную сторону, а потом, как увидим, перешел на восточную, когда неаполитанцы двинулись за ним на юг.}. Как только неаполитанцы заметили свою ошибку, они с торопливою горячностью послали за ним все свои силы, какие только могли отправить в погоню, не подвергая опасности своих городских позиций. Но им показалось, что у них все-таки силы недостаточны, а после нескольких стычек, бывших в этот день, они опять вернулись на свои позиции на двух нижних террасах, Piana Borazzo и Santa Teresa. На следующий день они привели несколько войск из Монреале и, усилившись ими, произвели вторую атаку,-- ту самую, которую видел я с корабля. Цель была достигнута; они дались во второй обман. Гарибальди ушел от них, оставив за собою против них лишь несколько сицилийских отрядов, которые скоро также пошли за ним. Regii, кяк называют неаполитанских солдат, вошли в тот же вечер в Madonna delle Crazie и в Парко, разграбили и сожгли эти селения, убили несколько мирных жителей и обнародовали на другой день блестящий бюллетень, объявляя о разбитии шаек Гарибальди и о скорости возвращения бунтовщиков к покорности. Неаполитанским бюллетеням вообще не очень верили, но у многих палермцев похолодела кровь в жилах, когда они увидели, что Гарибальди отступает во второй раз.
Мало знали они, мало знали и неаполитанцы человека, с которым имели дело, хотя следовало бы им помнить Веллетри. Он reculait pour mieux eauter {Отступил для разбега. (Прим. ред.). }. Чтобы лучше обмануть неаполитанцев, он отступил до Piana dei Greci, свою артиллерию услал еще дальше назад, а сам с отборным отрядом снова пошел по горам, и пока неаполитанцы шли за ним к Piana, он вчера утром вышел на Катанийское шоссе в Мисильмери, где был им назначен сборный пункт всем капитанам (как они называются) инсургентов в той стороне гор.
Я измучился неверными слухами, которые одни только можно было иметь в городе и которые оставляли бы ваших читателей во мраке относительно истинного положения дел. Я мало знал тактику храброго генерала; кроме того, я чувствовал, что готовятся такие вещи, которые лучше увидишь, выехав из города, чем оставаясь в нем; потому решился попробовать, не удастся ли мне пробраться за город. Некоторые английские и американские офицеры ездили в этом направлении и видели одного капитана инсургентов, простолюдина из здешних мест, Ла-Маццу. Я решился попытать своего счастья. Некоторые из городских друзей показали мне дорогу, и я поехал в экипаже одного из них. Дорога в Мессину, выходя с приморья из Villa Giulia, идет по берегу до Абате, где пересекается шоссе, ведущим в Мисильмери и Катанию. Мне посоветовали ехать по этому шоссе, которое меньше тревожат солдаты. Отчасти от надежды на свой флот, отчасти от обмана, в какой ввела их стратегема Гарибальди, неаполитанцы обращали мало внимания на эту дорогу и вообще на юго-восточную сторону. Двое часовых при выезде из Villa Giulia и пикет из двух десятков человек несколько подальше, в сторожевом доме городской таможни,-- вот единственные солдаты, которых я встретил в окрестностях города. Одинокие домики тянутся, с промежутками один от другого, до моста через речку или горный поток Орвето, впадающий в море, от которого дорога в одной четверти мили (200 сажен). По всему этому ряду домов была цепь часовых, а у моста пикет человек из 80, из которого и посылались эти часовые.
Я проехал мимо них без допросов и очутился на свободе. Неаполитанские пароходы ежедневно крейсировали вдоль этого берега, потому неаполитанцы и не находили надобности в других предосторожностях. Пара калабрийских лошадей везли меня довольно быстро; я проехал мимо нескольких американских офицеров, вероятно ехавших в Саленто. У самых ворот города жители присоединялись к инсургентам. Между ними и королевскими войсками было что-то вроде нейтральной полосы, кончавшейся в деревне за Абате, имени которой я не могу припомнить. Если были беспечны Regii, то не были инсургенты. У входа в эту деревню один из их вооруженных людей попросил позволения быть моим проводником,-- в чем я и нуждался. Когда мы ехали по деревне, народ подбежал к нам и ловил мои руки, чтобы целовать их, прося у меня оружия. Все жители готовы были пристать к инсургентам, но не имели оружия, что, однако, не мешало им кричать виваты Италии, Виктору-Эммануэлю и Гарибальди. Нам должно было пустить лошадей вскачь, чтобы не быть останавливаемыми на каждом шагу. Проскакав полчаса по легкому спуску в очень красивую долину, опоясываемую великолепными горными видами, мы приехали в Мисильмери, маленький и плохой городок бесхарактерной архитектуры. На одной стороне небольшой площади заседал комитет, образовавший род временного правительства; на другой стороне, на деревянном крыльце, выступавшем на площадь, восседал в обстановке первобытной простоты начальник штаба гарибальдиевской экспедиции полковник Сиртори. Он в эту минуту выдавал двум молодым американским офицерам с военного парохода "Ирокезец" паспорт, без которого никого не впускают в лагерь. Он, кроме того, дал им в проводники офицера; я присоединился к ним, и мы поехали к высотам, ведущим на Джебель-Россо и в Меццанский проход. Скоро остались налево позади нас последние домики города и феодального замка, белые глиняные стены которого имели в себе что-то, напоминавшее скелет. Вся окрестность засажена оливковыми деревьями, виноградниками, разными хлебами, и все росло роскошно, несмотря на каменистую почву. Генерал расположился лагерем на довольно обширной террасе, прямо над развалинами; она с одной стороны нависла над равниною и холмами, гряда которых кончается Цаффаранским мысом; а с другой стороны виднелись скалы Джебель-Россо и Меццанский проход, отделяясь от лагерной террасы ложбиною, которая походила на угасший кратер и теперь отчасти была под водою, собравшеюся от сильных дождей, бывших в последние дни. Панорама эта была одна из тех, которые невольно внушают вам мысль раскинуть тут вашу палатку, если у вас есть палатка. Это слово вычеркнуто из военного словаря Гарибальди. Но популярный генерал должен по временам делать уступку своим солдатам, и теперь он позволил, чтобы они воткнули для него в землю четыре штуки из тех пик, которыми вооружены отряды, не имеющие ружей, и накинули на них ковер. В этой палатке лежало в должности подушки гуачосское седло на черной овчине, служившей постелью, А для других людей отряда были оливковые деревья, дающие хорошую тень, были для изголовья камни, и на одного из десятерых был плащ или ковер. Кругом были постановлены лошади,-- почти все без привязей, но держали они себя чинно. Когда мы приехали, самого генерала не было в лагере, он отправился в один из своих утренних объездов; но перед его палаткою были все его верные спутники: полковник Турр1, венгерец, еще страдающий от прошлогодней раны в руке, но всегда готовый явиться туда, где есть опасность; полковник Биксио2, другой надежный спутник, известный офицер корпуса альпийских стрелков; полковник Карини3, храбрейший из сицилийцев, также" офицер этого корпуса, и много других, подобных ему храбростью, в числе их сын Гарибальди 4, юноша с полученною при Калата-Фими раною в руке, и сын Даниэля Манини 5 с раною в ноге. Тут стоял и бывший священник Гуцмароли, романьолец, восторженно преданный своему герою, следующий за ним повсюду, как тень, заботящийся об его удобствах, охраняющий его в минуту опасности. Тут был и небольшой отряд колонновожатых, большею частью людей из почетных ломбардских фамилий -- они должны были ездить верхом, но ходили пешком первые в атаку. Не менее других тут замечательна личность сицилийского монаха, "брата" Панталеоне, похожего на тех монахов, которых видим на средневековых картинах. Полный пламенного патриотизма и никому не уступающий мужеством, он присоединился к инсургентам в Салеми {То есть пред битвою при Калата-Фими.}, сильно воодушевляя их. Тут было также много влиятельных людей из Палермо и его окрестностей, было несколько священников и монахов, принадлежащих к самым искренним и энергичным сеятелям восстания. Они составляли странность в этой не слишком усердной к католичеству армии; но, уверяю вас, они держат себя так, что самые кипучие из юношей-волонтеров чтят и уважают их и в них сан их.
Вся эта пестрая толпа, увеличившаяся теперь двумя молодыми офицерами американского и, через несколько минут после них, тремя офицерами британского флота, собралась около центра -- дымящегося котла с лежавшею в нем четвертью теленка и обильною приправою лука; а подле котла стояла большая корзина с хлебом и бочонок марсальского вина. Каждый угощался самым коммунистическим манером, работая ножом и пальцами и торопливо опоражнивая единственный на всю компанию оловянный стакан. Только на такой иррегулярной войне вы можете видеть эти сцены в полном их совершенстве. Долгие марши и контрмарши, дожди, битвы, ночлеги на голой земле сделали почти каждого достойным явиться хорошею фигурою в картине Мурильйо, в обстановке, имеющей своим фоном громадные сицилийские горы, которых не воспроизведет никакая кисть.
Вскоре по приезде явился Гарибальди и принял своих иноземных посетителей с тою очаровательною, спокойною простотою, которая характеризует его; с большою мягкостью он исполнял неизменно повторяемые каждым гостем просьбы дать автограф и отвечал на множество вопросов, которыми натурально осыпали его. Только по отъезде гостей он снова принялся за свои занятия. Вопрос шел, ни больше, ни меньше, как о том, чтобы в ту же ночь сделать попытку внезапной атаки на Палермо. По всем полученным известиям не оставалось сомнения, что неаполитанцы пошли на брошенную им удочку, что они приняли притворное отступление за поражение, а отправление пушек в глубину острова за признак отчаяния инсургентов. Они, повидимому, не имели даже и предчувствия о фланговом движении к Мисильмери: люди, приходившие из Piana dei Greci, говорили что главные неаполитанские силы находятся там, а другой сильный отряд -- Парко и по дороге дальше за Парко. Известия говорили также, что в Монреале находится несколько тысяч неаполитанцев. Действительно, подступы к Монреале и Парко, образуемые деревнями Piana di Borazzo и Тереза, которые обе стоят подле королевского дворца, на юго-западной стороне города, были пунктами сосредоточения неаполитанцев, а подступы к южной и юго-восточной частям города остались мало защищены. Прежние события заставили неаполитанцев обратить внимание на топографию Палермо, чтобы оставаться владыками его, в случае народного восстания. Это нелегко в Палермо, городе истинно южной постройки, составляющем лабиринт узких, извилистых улиц, по которым идут дома, все снабженные балконами. Такая постройка очень затруднительна для войск в уличной битве; неаполитанцы, как только могли, старались уменьшить эту невыгоду. Главными путями сообщения в городе служат две улицы, очевидно испанского происхождения: первая, называющаяся Толедскою, выходя с моря у Porta Felice {Название ворот, прохода. (Прим. ред.). }, проходит по городу прямой линиею с северо-востока на юго-запад мимо собора св. Розалии и оканчивается на обширнейшей из палермских площадей, королевской площади (Piazza Reale), в противоположном конце города, где входят в него дороги из Монреале и Парко. Кроме королевского дворца, построенного, как говорят, на месте древнего дворца сицилийских эмиров, на этой площади стоят еще несколько больших общественных зданий: один угол ее образует Архиепископский дворец, а другой угол -- большой монастырь св. Елизаветы. Местность слегка возвышается по направлению к этой части города, господствующей над всеми остальными. Под прямым углом перерезывает Толедскую улицу другая такая же прямая улица, называющаяся Макерадскою; она, выходя от Сан-Антонинских ворот и прорезывая весь город, выводит на дорогу к ла-Фаворите и к молу в гавани. Две эти улицы пересекаются в самом центре города на восьмиугольной площади, называющейся Болонскою (Piazza Bologno {Болонская площадь. (Прим. ред.). }). Нижняя половина города от моря до этой площади была почти покинута жителями, или, лучше сказать, оставлена ими нежному попечению неаполитанских матросов и цитадели, возвышающейся на прибрежном холму близ северо-восточного угла города. Несколько караулов у ворот этой части города,-- караулов, способных почти только стеречь, а не оборонять ворота, и около роты солдат в здании финансового управления, находящемся в этой части города,-- вот все войска, которые были у неаполитанцев в нижней части Палермо.
Для поддержания сообщений с верхнею половиною города, бывшею настоящим центром обороны, и с морским берегом неаполитанцы устроили за городом две большие военные дороги или улицы (Stradoni); обе они выходят от королевского дворца; одна идет к морю мимо Villa Giulia, большого публичного сада, выходящего на морской квартал; другая идет чрез квартал Quatri Venti на мол. Эта вторая военная улица всегда считалась линиею отступления к кораблям; по ней построены большие здания: политическая тюрьма, несколько казарм, уголовная тюрьма и, наконец, верки мола.