Второю новостью было то, что войска, стоявшие в Монреале, отступили к городу. Горожане рано поутру могли видеть, как они спускаются по дороге к королевскому дворцу, увеличивая несколькими тысячами силу расположенных в нем войск. Раздробить силы королевских войск было одною из главнейших целей Гарибальди, когда он делал свои эволюции. Неаполитанцы, зная ненависть народа и многочисленность инсургентских отрядов, готовых вредить им, не отваживались никуда являться иначе, как большими корпусами. Желая удержать за собою монреальскую позицию, они послали туда от 4 до 5 тысяч человек. Отряд такой силы был у них по дороге из Парко в Пиану,-- он, как они воображали, преследовал Гарибальди. В цитадели и по дороге к молу также нужен был им сильный гарнизон, так что на защиту самого города оставалась у них только уже не очень большая часть сил.
Ныне поутру пришел неаполитанский пароход "Капри" еще с другим пароходом; оба они наполнены войсками и, надобно думать, хотят высадить их где-нибудь на берег. Эти войска были посланы из Неаполя, когда там еще не могло быть известий о катастрофе. Они, повидимому, колеблются, что им делать при таком неожиданном обстоятельстве, потому что, если б они хотели высадиться, высадка была бы им легка под прикрытием огня из цитадели. Утро ныне идет довольно тихо. С кораблей не делается ни одного выстрела; цитадель умереннее прежнего в своей деятельности.
12 часов дня.
Сейчас я возвратился из главной квартиры, находящейся на Piazza del Pretorio, где тайна молчания кораблей объяснена мне. Адмирал Мёиди каждый день три раза посылает на берег своего флаг-лейтенанта, мистера Уильмота, говорить с нашим консулом, мистером Гудуином, и узнавать, что происходит в городе. Ныне поутру мистер Уильмот был отправлен с другим поручением. Командир неаполитанской эскадры рано поутру приехал на наш корабль "Ганнибал" просить услуг адмирала, чтобы через него выпросить у Гарибальди перемирие и кроме того позволение двум генералам войск, находящихся около королевского дворца, переехать через город на свидание с адмиралом. Адмирал Мёнди отвечал, что не согласится быть посредникам ни в каких переговорах, пока не прекратится огонь с кораблей и с цитадели: неаполитанский командир обещал немедленно прекратить огонь с кораблей, но сказал, что не может ручаться за прекращение огня с цитадели, потому что ею командует генерал, не только не подчиненный ему, а напротив, старший его по чину. Он прибавил, однакоже, что употребит все усилия склонить коменданта цитадели, чтобы он, последовав его примеру, прекратил огонь. Тогда адмирал обещал передать просьбу командира генералу Гарибальди. Командир сдержал слово, и его корабли не сделали после того ни одного выстрела. Но, кажется, его убеждения оказались бессильны над комендантом, цитадели, который продолжает от времени до времени бросать бомбы, впрочем гораздо умереннее, чем вчера. Просьба командира эскадры, по-моему, еще яснее, чем оставление войсками позиции у мола и оставление госпиталя с 700 больных, показывает, что положение дел не обещает успеха неаполитанцам, по их собственному мнению. Однакоже генерал Гарибальди, с обыкновенным своим великодушием, тотчас же согласился заключить перемирие, остановиться на пути победы и пропустить генералов через город; мало того: он, не дожидаясь распоряжений со стороны неприятеля, разослал приказания тотчас же прекратить неприязненные действия по всей линии атаки и через адмирала уведомил об этом командира неаполитанской эскадры. Это значило слишком далеко заходить в великодушии. Но в характере Гарибальди -- верить в свое дело и быть великодушным даже к врагам.
Кроме неаполитанских командиров, и другим также кажется, что победа на стороне Гарибальди. Написав поутру несколько строк, я пошел ходить по городу. Первою моею целью была, разумеется, главная квартира. Сам я живу в гостинице "Тринакрия", прямо против французского консульства. Выходя из своих дверей, я увидел, что джентльмен в синем сюртуке с медными пуговицами, украшенными французским императорским орлом, разговаривает с моим хозяином, который, немедленно представив мне джентльмена с медными пуговицами, как делопроизводителя французского консульства, сказал, что он желает видеть генерала Гарибальди, и узнав, что я иду к нему, попросил взять этого господина с собою. Я согласился, и мы отправились. Во все продолжение дороги делопроизводитель обнаруживал очень пытливое расположение ума, спрашивал меня о числе войска у Гарибальди, о том, владеет ли он городом, хорошо ли он снабжен боевыми запасами, и предлагал множество подобных нескромных вопросов, на которые я отвечал, как только мог дипломатичнее. Он уведомил меня, что имеет сообщить генералу нечто очень важное, а я стал занимать его подробностями о бомбардировании, показывая ему следы его. Так мы добрались на Piazza Pretorio и нашли генерала на террасе большого фонтана. Я представил ему своего спутника, который отвел генерала в сторону и долго говорил с ним, блистая великим красноречием, которое, полагаю, мало подействовало на прямодушного солдата в красной фланелевой рубашке: он хоть и не дипломат, но очень зорко понимает людей.
Взятие Палермо решительно подействовало на окружающую страну. Нет конца "отрядам" инсургентов, сходящимся со всех сторон и нападающим на неаполитанцев. Лишь только неаполитанцы сошли с Монреале, соседние инсургенты заняли его и Сан-Мартино. Они целыми роями нападают на неаполитанцев около Пианы и Корлеоне, так что колонна из 1 500--1 600 человек, посланная по этому направлению, находится в большой опасности. Она надеялась уничтожить Гарибальди, но судьба, которую она готовила ему, может постичь ее саму.
Но если общий ход событий решительно благоприятен для Гарибальди, то я должен сказать, что палермцы едва ли исполняют свой долг как следует. Чувства у них у всех хороши, но они страшно бездейственны, у них нет общности в действиях, которою всего больше обеспечивается успех. У них нет никакой инициативы, никакой энергии; единственное, кажется, их занятие -- выдумывать и распространять слухи. Четверти часа не пройдет без того, чтобы кто-нибудь не прибежал, запыхавшись, с извещением, что двинулись на город королевские войска, то с той, то с другой стороны. Лошади и кавалерия в особенности кажутся страшилищами палермцев. Единственный полк неаполитанской конницы видится им повсюду. Напрасно они тычутся носами в баррикады, которыми кругом загорожен город,-- они видят везде кавалерию. Но хотя и преследует их призрак королевских войск, немногие из них думают, что сами должны помогать своему охранению, приготовляя к обороне свои дома и улицы, будучи всегда сами готовы отражать нападение. Им не приходит на мысль поступать, как поступали ломбардцы в прошлом году: день и ночь заботиться об облегчении страданий тех, которые пролили свою кровь за них. Это не то, что недостаток доброго желания,-- нет, это непривычка действовать без приказания. Без приказания они умеют делать только одно -- кричать evviva да бродить по улицам, собирая новости и сплетни.
Иррегулярные отряды решительно улучшаются. У них развивается вкус к баррикадной и уличной войне. Они еще тратят свои заряды нелепым образом, но начинают держаться на месте и даже двигаться вперед, если перекрестный огонь не слишком силен. Вот наша выгода от уличных битв: чем больше они длятся, тем больше укрепляется дух иррегулярных войск, а дисциплина регулярных войск падает.
Каждый час дает новые доказательства тому в виде пленнников и дезертиров из неаполитанских сил. Считая тут и взятых в госпиталях, их должно быть больше 1 000 человек. Есть приказание генерала обращаться с ними хорошо, да и в народе нет общего ожесточения против них; зато тем сильнее ожесточение на сбирров, шпионов и солдат d'armi compagni, городской полиции, совершавших ужаснейшие дела. Их отыскивают повсюду и приводят человек по пяти-шести вдруг к комитету, трепещущих за свою жизнь. Но до сих пор убит был из них только один, схваченный в ту самую минуту, как стрелял людей, хотевших арестовать его.
Прекращение или скорее ослабление бомбардировки опять вызвало людей на улицы.