Между дезертирами находился швейцарец, принадлежащий к наемным войскам. Он был сержантом и разжалован в рядовые, по его словам, за мелкий проступок. Он рассказывал, что швейцарцев между наемными солдатами всего одна пятая часть, а все остальные -- сброд разной сволочи из Австрии, в особенности из Кроации, самые величайшие негодяи, каких только можно набрать, что у них одна цель -- грабеж и что их командир, фон-Михель, обещал им разрешение грабить.
Скоро представились доказательства словам швейцарца. Эти наемные солдаты ворвались во все дома, соседние с их позициею, разграбили в них все, насиловали женщин и зажгли самые дома, В одном амбаре нашли они множество хлеба и продали его по низкой цене тем, кто был расположен воспользоваться несчастием ближнего. Они устроили настоящую ярмарку. Когда были сделаны об этом представления командующему генералу, он сначала стал извинять грабеж тем, будто он сделан вчера в первой горячности нападения, а другие подробности просто отрицал. Наконец, однакоже, неаполитанские офицеры принуждены были сами сознаться, что эти солдаты -- дурной народ. Сам батальонный командир Боско называет их так: "шайка разбойников, которую нельзя удержать в порядке". Разумеется, нельзя. Их с самого начала восстания поощряли к грабежу и скорее хвалили, чем наказывали за все неистовства. Кроатов довольно один день продержать так, и уже никакая сила не удержит их в дисциплине. Они сражаются для грабежа. Очень заметна ненависть между неаполитанцами, и офицерами и солдатами, и между этими кондоттьери; если б неаполитанцы не боялись, они первые начали бы сражение с наемниками. Эти разбойники хороши с обеих сторон: если надежда на грабеж может заставить их сражаться, то трудно будет удержать их в строю, когда сражение начнется и им можно будет грабить.
Даже из наемных солдат те, которые лучше своих товарищей, гнушаются ими: около 100 человек швейцарцев уже предлагали перейти к Гарибальди, если им дадут хорошее жалованье. Посмотрим, приведут ли к чему-нибудь переговоры, начатые об этом.
Вечером Гарибальди обошел город, осматривая положение дел. Я был с ним, и не могу дать вам даже слабого понятия о том, как его встречали повсюду. Это был один из тех триумфов, которые, кажется, возносят человека выше людей. Самою удивительною из виденных мною сцен такого рода была встреча Наполеона и Виктора-Эммануэля в Милане, год тому назад, и мне кажется, что вчерашняя сцена была еще поразительнее. Въезд императора и короля был несколько формалистичнее, что мешало полному выражению народного энтузиазма. Они были верхами, окружены своею гвардиею. А кумир народа, Гарибальди, в своей красной фланелевой рубашке, с полуразвязавшимся носовым платком вместо галстуха, в изношенном плаще, пешком ходил между этих тысяч кричащих, смеющихся, с ума сходящих от радости людей, и несколько человек, сопровождавших его, едва успевали только защищать его, чтобы народ не схватил его на руки. Народ теснился целовать его руки или хоть коснуться полы его платья, как будто в нем исцеление, награда всех прошедших и, быть может, будущих страданий. Матери несли к нему детей, на коленях просили его благословить их,-- а предмет их поклонения все оставался таким же спокойным, улыбающимся, каким бывает под смертоноснейшим огнем, старался утешить толпу, останавливался на каждом шагу выслушивать долгую жалобу о домах сожженных, об имуществе, разграбленном отступавшими солдатами, давал советы, утешал, обещал, что все убытки будут уплачены.
Я не имел времени обозреть все пункты, с которых прогнаны солдаты, но, только посетив их все, можно бы составить себе полное понятие, какой урон они должны были потерпеть и насколько превосходят их гарибальдиевские волонтеры в уличном бою. Эти юноши как будто находили себе наслаждение в том, чтобы выбивать солдат из их позиций, занимались этим с любовью, обнаруживая удивительные тактические таланты: ни разу не ускользнула от них выгода обойти солдат с фланга, зайти в тыл их позиции. Каждый большой дом, а в особенности монастырь, становился для них цитаделью, в которой быстро пробивались амбразуры, извергавшие убийственный огонь на головы солдат. Только этим способом могли они дойти до самого королевского дворца почти без потерь.
Когда Гарибальди возвратился домой, явился неаполитанец с возражениями против того, что постройка баррикад продолжается во время перемирия. Ответ был тот, что в своих границах каждая сторона может делать что ей угодно и что если неаполитанцы могут перевозить своих раненых и получать провизию, то городу не годится не строить баррикад.
Пока неаполитанский офицер еще ждал ответа, произошло формальное нашествие английских и американских флотских офицеров, получивших отпуск на берег: каждый из них, разумеется, желал видеть Гарибальди. Командир американского корабля приехал вместе с американским консулом; швейцарский консул также приехал. Гарибальди теперь уже не флибустьер, он главнокомандующий сицилийских национальных сил. Каждый, кто приезжал, наверное захочет приехать во второй раз, потому что каждый принимается с ласковым словом и каждому видно, что ему рады.
Мне кажется, что Гарибальди скоро с избытком вознаградил бы свои потери, если бы ему позволили принимать желающих с английских и американских кораблей. Хорошо, что неаполитанские офицеры были тут, чтобы видеть эту сцену: она покажет им, как думают о них иноземные народы.
Вскоре после того явился парламентер из здания финансового управления, которое еще занято роялистами, предлагая сдать эту позицию с находящимися в здании суммами,-- всего, говорят, 4 000 000 таров, или 2 000 000 франков. Это большею частью частная собственность, Положенная туда для безопасности. Условия были приняты.
Известие о продлении перемирия вмиг изменило физиономию города. Многие из переехавших на корабли возвратились, потому что отсрочка дозволяла им привести свои дела в порядок, чего не успели они сделать при торопливом отъезде. Лихорадочное состояние миновалось, веселость стала господствующею чертою города, который был иллюминован, как и во все дни с нашего прибытия. До поздней ночи множество народа расхаживало по улицам с песнями и радостными криками. Разносчики вяленой рыбы, которая здесь главное продовольствие, появились на улицах -- это я считаю признаком возвращения к более нормальному состоянию. Явились похоронные процессии с крестами, образами (особенно образами св. Розалии), восковыми свечами. Месяц светил ярко, и каждый возвращается домой не с теми чувствами, с какими встал ныне поутру.