Только в одном жители неумолимы: это -- предание сбирров смерти; они гоняются за ними, как за дикими зверями, и расстреливают, как только найдут. Особенно в первые дни формально производились систематические облавы на сбирров, особенно известных народу, и многие из них были убиты прежде, чем офицеры успевали спасти их. Кто вспомнит, каким бедствиям подвергался от них народ, тот не удивится народной ярости против них.

Дезертиры продолжают являться; странно сказать, они большею частью унтер-офицеры, сержанты и капралы, а не простые рядовые {Конечно, потому, что унтер-орицеры развитее рядовых.}. Все они просят служить у Гарибальди; того же просят человек 300 или 400 из пленных. Начинают переходить к инсургентам даже иностранные наемные солдаты,-- то есть лучшие из них, гнушающиеся своими товарищами и своим родом службы. Почти каждого офицера, приходящего отсюда парламентером к неаполитанцам, расспрашивают о жалованье у Гарибальди, и если б не наш неуместный патриотизм, отвергший всякую мысль о жалованье, без сомнения, баварцы приняли бы предложения. Вероятно, еще и теперь было бы не поздно сделать им предложение, В доме финансового управления нашлось довольно денег на эту и на другие надобности.

Если бы Гарибальди и горожанам нужно было только сражаться с войсками, дело было бы нетрудное. Но бомбардирование делает положение затруднительным. По образцу, какой мы имели в первый день, можно видеть, чего наделает оно, если будет продолжительно. Может исполниться угроза обратить город в груду развалин и похоронить под ними тысячи мирных граждан,-- особенно, если солдаты по прежнему обычаю будут жечь каждый дом, который разграбят.

Можно было бы написать целые томы о вандальствах, уже совершенных ими, потому что каждая из развалин, считаемых сотнями, имеет свою историю грубого бесчеловечия. Если бы не было на это у меня стольких свидетелей, офицеров британской эскадры, ходивших по городу и своими глазами видевших факты, я боялся бы сказать об этих вандальствах,-- так они кажутся невероятны. Особенно в кварталах на правой и на левой руке от королевского дворца, населенных по большей части бедными людьми и наполненных монастырями, производились ужасы, в которых может удостовериться каждый, кто пойдет туда. Следы их увидит он своими глазами. Там стоят черные остовы сожженных домов. Население в них очень тесно набито даже в обыкновенные времена. Страх бомбардирования переполнил их людьми еще больше прежнего. Бомбы, упавшей на один из них, растерзавшей и похоронившей его жильцов, бывало достаточно, чтобы жители соседнего дома, бросая его, прятались в погреба. Солдаты, отступая, зажигали дома, уцелевшие от бомб, и, таким образом, множество людей было сожжено в этих убежищах. По всему околодку Альберджерии воздух наполнен запахом трупов, проникающим сквозь развалины, и жирным чадом, происходящим от горения тела. Если вы можете вынести этот запах, попробуйте войти в развалины, потому что только там вы увидите, что это такое за вещь. Недолго вам придется искать,-- скоро вы споткнетесь о зажарившиеся остатки человеческого тела,-- тут о ногу, там о руку, через несколько шагов о голову. Вам послышится шорох,-- вы осмотритесь: десяток разъевшихся крыс бежит во все стороны или собака старается убежать через развалины; тучи мух взлетают при вашем приближении, и вы спешите вон, чтобы уйти от их отвратительного и ядовитого прикосновения.

Я дивлюсь только тому, что вид этих сцен не обращает каждого палермца в тигра, каждую палермитянку в фурию. Но эти люди были так долго затаптываемы, деморализируемы, что их натура как будто потеряла всю силу реакции. А все-таки последние дни навели на них убеждение, что невозможно им было ожидать никакой пощады, что еще во сто раз большие ужасы произошли бы, если бы неаполитанцы снова овладели городом. Эта грозящая опасность сильнее всего содействовала тому, что народ несколько пробудился от своей апатии, и надобно сказать: приготовления к встрече войск стали теперь производиться не попрежнему. Посмотрим, удержится ли эта бодрость, когда бомбы опять начнут летать по городу.

Гарибальди думает представить протест всем командирам стоящих здесь военных судов, с просьбою, чтобы они своим влиянием предотвратили меру, вредящую только беззащитной части населения. Если все консулы и командиры иностранных военных судов будут действовать единодушно, я думаю, неаполитанцы не осмелятся возобновить бомбардирования. Рассказ, что некоторые из консулов и иностранных командиров протестовали, столь часто повторявшийся и опровергавшийся, оказывается, однакоже, справедлив. Когда было сообщено, что в случае народного восстания город будет бомбардирован, адмирал Мёнди приехал к Ланце и спросил, намерен ли он исполнить эти инструкции. Услышав, что он исполнит их, адмирал подал ему письменный протест, который привез с собою. Когда он уходил от Ланцы, вошел командир французской эскадры с таким же протестом, а вскоре после того командир американский. Их не послушали, как вам известно.

3 июня, утро.

Вчера в 9 часов вечера на неаполитанском почтовом пароходе "Саэтта" приехал из Неаполя генерал Летиция. Мне сообщали за достоверное, что он привез с собою инструкции: биться до последнего человека, для этого призвать сюда гарнизон из Трапани и войска, идущие из Джирдженти, приготовиться как можно лучше, а до окончания приготовлений занимать Гарибальди переговорами. Из Неаполя прислано большое количество орсиниевских гранат и конгревовых ракет, с приказанием не жалеть ничего, жечь и истреблять все дома. Посмотрим, до какой степени это справедливо.

Ныне рано поутру генерал Летиция приехал к Гарибальди с просьбою о бессрочном продлении перемирия. Они говорили между собою совершенно наедине, и никто не знает, какие гарантии даны неаполитанцами Гарибальди и какими соображениями объяснено перемирие. Но верно то, что Гарибальди удовлетворился. Пусть он не слишком полагается на слова неаполитанского генерала -- вот самое горячее желание каждого приверженца защищаемого им дела.

Между тем положительно известно, что гарнизону Трапани велено готовиться к отплытию, взять с собою как можно больше пушек и истребить остальные. Два парохода и парусный корвет посланы перевезти эти войска,-- куда, неизвестно. У всех здесь мысли расстроены всеми этими тайнами, все недоумевают, что такое значит это перемирие.