Отбитые от Сан-Анджело неаполитанцы призвали из Капуи сильные подкрепления и опять двинулись к горе, служившей ключом всего поля битвы. Гарибальди призвал туда последние свои резервы; но неприятель был гораздо многочисленнее, и второй бой у Сан-Анджело в течение нескольких часов имел характер очень опасный для итальянского дела. Несколько раз неаполитанцы были близки к полному успеху, но Гарибальди каждый раз ободрял свои войска, поражаемые многочисленною артиллериею неприятеля. Около полудня многим из волонтеров казалось, что битва потеряна; но Гарибальди в это время уже видел, что собьет противников. Действительно, при всей своей многочисленности, неаполитанцы подвигались вперед медленно, встречая отчаянную оборону, и Гарибальди имел время послать отборных стрелков в оба фланга неаполитанской колонны. Когда стрелки напали на них справа и слева, Гарибальди сделал с фронта отчаянную атаку с сотнею храбрейших волонтеров, сбил неаполитанцев и, освободивши Сан-Анджело от опасности, поспешил в Санта-Марию. Вторая и последняя атака на Сан-Анджело была отбита в 2 часа пополудни. Через час Гарибальди отбил их от Санта-Марии, а в 4 часа неаполитанцы бежали по всей линии, преследуемые волонтерами. Неприятель был совершенно разбит, и несколько сот королевских солдат попались в плен.
На другой день волонтеры взяли в плен целый отряд неаполитанцев, имевший около 2 тысяч человек. Это была одна из колонн, накануне производивших атаку против правого крыла Гарибальди. Войска, ходившие на Сан-Анджело и на Санта-Марию, успели бежать в Капую по прямым дорогам, а эта колонна, делавшая далекий обход для нападения на Биксио, увидела себя отрезанною, когда волонтеры, отбив нападение на Сан-Анджело, подвинулись почти к самой Капуе.
С той поры до последних чисел, о которых имеем мы известие, когда пишем эту статью, больших сражений не было, а происходили только аванпостные стычки, мало изменявшие расположение обеих армий. Генералы Франциска II, кажется, убедились, что не могут сбить с позиций противника, пропустив недели, когда он был слишком слаб. Гарибальди все еще не имеет достаточных сил, чтобы штурмовать сильные позиции, занятые королевскими войсками, до оих пор далеко превосходящими его числительностью. Так идет время, пока соберутся к нему подкрепления, которых уже недолго ждать ему: сардинские корпуса, действовавшие против Ламорисьера, уже перешли неаполитанскую границу и чрез несколько дней подойдут к новому театру войны. Уже до их прибытия пришло к Гарибальди несколько тысяч человек сардинцев из Неаполя, куда приехали они морем.
О действиях сардинских войск против Ламорисьера мы можем сказать еще гораздо короче, чем о действиях Гарибальди под Капуею. Тут уже нет решительно ничего особенного, кроме разве быстроты и решительности движений. Под командою Чальдини и Фанти вошло в папскую область до 60 тысяч человек хорошего войска. У Ламорисьера было всего тысяч 30 человек, из которых одна половина (почти все итальянские солдаты) не хотели сражаться, а другая половина (иностранцы) состояла из грабителей и головорезов, между которыми никакими казнями не успел Ламорисьер водворить порядочную дисциплину. Вероятно, у него было настолько рассудительности и военной опытности, что он никогда не рассчитывал с такою армиею одерживать победы над сардинским войском. Но он обольщал себя двумя ошибочными мыслями. Он был уверен, что Наполеон III не разрешит Кавуру итти в области, остававшиеся под папским господством. Клерикальная партия утверждает даже, будто бы французский посланник в Риме, Граммон, положительно объявлял Ламорисьеру, что сардинцы никогда не пойдут против него, а если пойдут, то французы будут помогать ему против них. Когда сардинцы прислали сказать ему, что идут на него, он обманулся другою надеждою. Он воображал, что австрийцы объявят войну туринскому правительству тотчас же, как оно двинет свои войска на папскую армию. Обольщаясь этою мыслью, он с презрительным высокомерием принял сардинского офицера, присланного к нему с объявлением войны, и сказал: "Так вы объявляете войну? будто, в самом деле? Но ведь вы должны же знать, что Анкона продержится хотя две недели; а в две недели придут под команду ко мне 50 тысяч союзников". Трудно понять такое легковерие в человеке, который некогда был сам министром и посланником: как мог он забыть, что от угроз и обещаний далеко до исполнения? Сообразно с высокомерным легковерием Ламо-рисьера, расположение войск его и план похода оказались решительно плохи. Сардинцы нашли отряды папской армии разбросанными и почти без сопротивления забрали в плен или разогнали около половины солдат, носивших папский мундир. Когда Ламорисьер успел собрать тысяч до 10 войска, сардинцы уже перерезали дорогу ему в Анкону, под пушками которой хотел он дать битву. Наткнувшись при Кастельфидардо на корпус Чальдини, имевший до 20 тысяч и занимавший очень крепкую позицию, Ламорисьер с прежним высокомерием вообразил, что разобьет сардинцев, когда единственным ему спасением было поспешно поворотить на юго-запад, чтоб, соединившись с ар-миею короля неаполитанского, оттеснить Гарибальди далеко на юг,-- возвращение короля неаполитанского в столицу, быть может, ободрило бы австрийцев. Вместо того Ламорисьер безрассудно атаковал слишком сильного неприятеля с своими плохими войсками. Через три часа его армия была совершенно уничтожена: половина ее попалась в плен, другая разбежалась, и сам он лишь с небольшим отрядом успел пробраться в Анкону. Чальдини тотчас же осадил крепость, которая ни в каком случае не могла бы держаться дольше трех-четырех недель; но и этот недолгий срок был сокращен до нескольких дней смелыми действиями сардинского флота, пришедшего к Анконе помогать осаде. С морской стороны укреплениями Анконы были две батареи и возвышавшийся над ними редут. Сардинские военные пароходы очень смело подошли на пистолетный выстрел к батареям, несколькими залпами сбили их, потом обратили свои выстрелы против редута. Скоро удалось им взорвать пороховой магазин, находившийся в редуте; от этого произошло страшное разрушение: не только развалился весь редут, но отвалилась и часть скалы, на которой стоял он. Гавань осталась тогда беззащитна, и адмирал Персано, командовавший флотом, готовился высадить на берег сильный отряд, находившийся на его кораблях. Увидев приготовления к высадке, Ламорисьер послал просить у Персано перемирия; сардинский адмирал не согласился, и крепость тотчас же сдалась. Жители Анконы, всегда отличавшиеся национальным чувством, во время осады назначили 60 000 франков в награду тому из сардинских полков, который первый ворвется в крепость при штурме. Но дело обошлось без штурма, и деньги эти были обращены отчасти на снабжение раненых во время войны сардинских солдат всеми удобствами лечения, отчасти на угощение здоровых сардинских солдат в продолжение нескольких дней. По взятии Анконы сардинцы двинулись на соединение с Гарибальди. Надобно полагать, что, когда они подойдут к Капуе, борьба кончится в несколько дней и Гаэта не в силах будет выдержать осаду более продолжительную, чем Анкона.
Гораздо более, чем от военных действий, происходивших по занятии Неаполя, ход внутренних итальянских дел зависел в течение последних недель от взаимных отношений между партиями, на которые делятся итальянские патриоты. Для объяснения дел читатели позволят нам вернуться к временам давно минувшим, в которых скрывается источник раздора между так называемыми конституционистами и так называемыми республиканцами Италии. Конституционисты говорят, что должны подавлять своих противников для сохранения власти Виктора-Эммануэля. Но мы уже имели случай замечать, что сами предводители так называемой республиканской партии в Италии вовсе не дорожат республиканскою формою правления до такой степени, чтобы считать за нужное хлопотать о ее введении в нынешнее время. В теории они действительно республиканцы, но в практике всегда были готовы всеми силами поддерживать государей, проникнутых национальным чувством. Им кажется, что вопрос о форме правления в Италии далеко не имеет того значения, как вопрос о национальном единстве. Не только теперь им кажется это, но и всегда они так думали, всегда они готовы были быть ревностнейшими приверженцами монархического правительства, посредством которого могла бы получить государственное единство Италия. Так действовал и сам Маццини, глава так называемых итальянских республиканцев. В самом начале своей политической деятельности, в 1831 году, он обращался к сардинскому королю Карлу-Альберту (отцу нынешнего короля) с убеждением отбросить австрийскую систему, которой следовало тогда сардинское правительство, сделаться главою патриотической партии, подготовлять соединение всего полуострова в одно государство, стремиться стать королем всей Италии. "Примите национальную политику, государь,-- писал к нему Маццини,-- и вся наша партия готова сражаться до последней капли крови за вас". Но сардинское правительство находилось тогда в руках клерикальной партии, той самой, против которой сражалось при Кастельфидардо1. Сам Карл-Альберт совершенно подчинялся тогда образу мыслей этой партии, опиравшейся на австрийскую помощь и безусловно повиновавшейся инструкциям, какие присылались ей из Вены. Сардинское правительство считало злейшими врагами своими всех, кто хотел действовать против австрийцев. Только по невозможности отклонить Карла-Альберта от союза с Австриею, или, точнее говоря, от подданнических отношений к Австрии, Маццини стал действовать против Карла-Альберта: он восставал против него не как против короля, а только как против вассала Австрии.-- Национальное чувство понемногу развивалось между итальянцами, и папа Пий IX в начале своего правления нашел полезным объявить себя его приверженцем. Пока можно было думать, что Пий IX решится выйти из-под австрийской зависимости, Маццини действовал в его пользу. Когда вспыхнула февральская революция2, Маццини приехал в Париж, чтобы видеться с собравшимися там представителями итальянской конституционной партии, с людьми, учеником которых был Кавур. В переговорах с ними он требовал только одного, чтобы они повели войну против Австрии решительным образом, и вполне готов был поддерживать конституционную монархию, когда она будет серьезно стремиться к итальянскому единству. Это парижское совещание кончилось заключением союза между Маццини и конституционистами. Но Карл-Альберт привык считать приверженцев итальянского единства своими врагами и не верил теперь, что они становятся самыми жаркими его помощниками; вся неудача его двух походов против Радец-кого произошла оттого, что он помешал ломбардским и венецианским патриотам сформировать армию для содействия сардинским войскам. Маццини разошелся с конституционистами в это время по вопросу о таком способе действий: он говорил о необходимости спешить формированием войска; они вместе с Карлом-Альбертом полагали, что одна прежняя сардинская армия в состоянии будет изгнать австрийцев из Италии. Истинным источником разрыва было не несогласие о форме правительства, а несогласие в понятиях о том, какими силами и средствами следует вести войну против австрийцев. Война была поведена способом, гибельность которого предсказывал Маццини. Милан и Венеция снова были покорены австрийцами. Из действий Маццини в следующие годы некоторые, самые, повидимому, странные, были следствием переговоров с конституционною партиею. Мы укажем только один пример,-- Генуэзское восстание 1857 года3: все дивились тогда безрассудству этой попытки, подавленной туринским правительством и направленной, повидимому, против него. Но выведенный из терпения своими обвинителями, Маццини высказал, что решился на восстание по условию, заключенному с ними,-- с людьми конституционной партии. Ему было сказано: мы хотели бы изгнать австрийцев из Италии, но не можем объявить войну им без нарушения международного права; дело другое, если бы мы принуждены были к этому народным восстанием: тогда мы имели бы перед Европою то оправдание, что мы принуждены. Он сделал попытку восстания в Генуе, чтобы доставить конституционистам предлог, которого, по их словам, они только и ждали для движения против Австрии. Попытка не удалась, потому что конституционисты в решительную минуту или поддались чувству недоверчивости к Маццини, или просто оробели, или, быть может, просто передумали, рассудили, что подавить инсургентов легче, чем победить австрийцев. Зимою с 1858 на 1859 год партия Маццини предлагала Казуру. что она начнет восстание в Милане и провозгласит власть Виктора-Эммануэля над Ломбардиею, если сардинская армия будет готова итти в Ломбардию. Кавур отвергнул это предложение, потому что у него было уже заключено условие с императором французов вести дело другим путем. В прошлогоднюю войну Маццини постоянно превозносил Виктора-Эммануэля, а по заключении мира императором французов умолял короля сардинского действовать решительнее.
Кажется, эти факты достаточно показывают, что Маццини хотел провозглашения республики только в те периоды, когда не видел возможности для итальянской нации достичь единства с монархическою формою правительства; а когда являлась эта надежда, он бросал мысль о республике и готов был делаться самым горячим партизаном государя, который дал бы итальянцам национальное единство под своею властью. Читатель видит, к чему мы делаем все эти объяснения. Мы далеки от мысли извинять Маццини, как вовсе не думаем защищать и Кавура. Читатель точно так же, как и мы, знает, что цель, к которой стремились обе партии, имевшие своими представителями Кавура и Маццини, была противна международному праву, признаваемому всеми европейскими державами. Мы вовсе не думаем, чтобы человек, уважающий трактаты 1815 года, в которых Россия принимала столь славное участие, мог извинить людей, стремившихся разрушить порядок дел, установленный в Италии этими трактатами4. Мы только хотели показать, что источником несогласий между так называемыми конституционистами и так называемыми республиканцами Италии вовсе не было пристрастие так называемых республиканцев к республиканской форме, несогласие их на конституционную форму. Напротив, эти так называемые итальянские республиканцы в сущности и не могут называться республиканцами: они просто приверженцы итальянского единства, совершенно согласные на монархическую форму его5.
Но конституционисты также приверженцы итальянского единства; отчего же происходило, что две партии, стремившиеся к одной цели, никак не могли сойтись до сих пор? Мы видели, что оо стороны так называемых республиканцев,-- или, теперь уже мы должны не называть их этим именем, плохо выражающим сущность их образа мыслей, а просто называть их радикалами,-- мы видим, что со стороны итальянских радикалов не было недостатка в усилиях примириться с конституционистами (которых теперь мы также станем называть уже более верным именем -- умеренных, потому что и радикалы в Италии готовы были всегда стать и часто становились конституционистами). Почему же умеренные постоянно или отвергали радикалов, или не выдерживали условий, заключенных с ними? Это вопрос -- уже чисто исторический, ни мало не относящийся к формам правления, потому мы можем высказать свое суждение об ошибках той или другой партии. Если мы будем говорить, что в некоторых случаях факты были яснее понимаемы одною из этих партий, чем другою, это вовсе не будет значить, что мы одобряем партию, которая кажется нам понимавшею положение дел; очень может быть, что самое положение дел было дурно. Так, например, мы скажем, что умеренные ошибались, считая нынешнее поколение итальянцев неспособным соединиться в одно государство; это вовсе не будет значить, будто бы мы одобряем радикалов, считавших нынешнее поколение способным к тому; нет, мы только скажем этим, что факты показали сообразность убеждений радикалов с нынешними стремлениями итальянской нации. Но достойно ли сочувствия или, по крайней мере, заслуживает ли извинения это нынешнее стремление итальянской нации,-- об этом каждый может судить, как ему угодно; мы не берем на себя решение,-- не потому, впрочем, чтобы решение было трудно, а только потому, что мы поставили себе неизменным правилом не делать никаких политических суждений; а само по себе решение вопроса было бы не трудно, как мы заметили. В самом деле, надобно только вспомнить, что порядок в Европе водворен трактатами и что стремление итальянцев к образованию одного государства было стремлением к нарушению трактатов. Вывод ясен. Но, быть может, найдутся люди, не понимающие важных целей, которые требуют безусловного уважения к трактатам. Не трудно было бы доказать и перед такими людьми гибельность нынешнего итальянского стремления. К чему привело оно и по необходимости должно было привести? К насильственному перевороту внутренних учреждений, то есть к революции. Софисты могут маскировать факты, но в настоящем случае факты так резки, что нельзя замаскировать их. В Сицилии, в Неаполе, в большей части папских областей произошла перемена коренных учреждений. Как произошла она? Насильственным образом,-- вторжением вооруженных людей, восстанием. Как называется перемена коренных учреждений, производимая путем насилия? Она называется революциею. Как называются люди, идущие к целям, требующим революции для своего достижения? Они называются революционерами. Теперь справимся не только у консерваторов, но и у либералов, как надобно думать о революции и о революционерах? Абсолютисты, конституционисты, даже почти все республиканцы единодушно говорят, что революция есть величайшее бедствие, какому только может подвергнуться нация, что революционеры злейшие враги своей родины. Кажется теперь ясно, как надобно думать о стремлении итальянцев к государственному единству.
Умеренные и радикалы в Италии одинаково были революционеры,-- теперь это доказано фактами; факты доказывали, что итальянское единство учреждается революционным путем, что желать его -- значило желать революции. Но разница между радикалами и умеренными была и остается та, что радикалы понимали качества и условия предмета, которого хотят, сознавали, что они стремятся к революции, а умеренные не сознавали этого. Они воображали, что предмет их желаний, политическое единство Италии,-- вещь совершенно невинная перед существовавшим устройством Италии, что оно может установиться мирным путем, с согласия существовавших в Италии правительств, кроме только одного австрийского. Но австрийцы -- иноземцы, завоеватели; изгнание иноземных завоевателей не клеймится ужасным именем революции. Потому умеренные, в своем заблуждении, считали себя друзьями законного порядка, простыми приверженцами реформ, людьми, заслуживающими всеобщего уважения, в особенности уважения от защитников порядка, от врагов революции. Факты показали, что это было самообольщение. Ход дела заставил умеренных делать то, что делают только явные революционеры: они отняли власть у законных правителей, у герцога пармского, у герцога моденского, великого герцога тосканского, у папы, у короля неаполитанского; они низвергли законных правителей силою оружия и провозгласили на их место другого правителя, не по праву наследства, а по собственному выбору. Хотели ли они в 1859 году того, что произошло в нынешнем? Нет, они надеялись, что король неаполитанский вступит в союз с Пьемонтом, добровольно примет его политику, добровольно введет у себя пьемонтские учреждения. Точно так постоянно не хотели они за год или два ничего из того, что делали через год или через два. Ход вещей принуждал их принимать черту за чертою программу радикалов. Но сама по себе программа радикалов была отвратительна для умеренных, как программа революционная 6.
Итак, первым источником несогласий между радикалами и умеренными было то, что умеренные, ошибочно воображая себя не-революционерами, ужасались радикалов как революционеров. Но не одно различие понятий о средствах, нужных для достижения цели, разделяло эти две партии: они также разнились между собою и взглядом на размер, в котором может быть достигнута цель нынешним поколением итальянцев. В глубине души умеренные так же желали государственного единства всей Италии, как и радикалы, но не думали, чтобы можно было достичь его в близкие годы. Они видели, что Италия с самого падения Римской империи была разделена на множество государств; они находили в массе вековую привычку к такому раздроблению и не полагали, что идея национального единства теперь или в скором времени будет в состоянии перевесить эту привычку. Они думали, что масса способна пойти за патриотами только на освобождение родины от австрийцев, но не способна отказаться от партикуляризма или, по итальянскому выражению, от муниципальных идей, для основания одной державы. По мнению умеренных, сицилийцы, неаполитанцы, римляне, тосканцы могли стать только союзниками между собою на время войны с австрийцами, но ни одна из этих частей Италии не была еще достаточно приготовлена патриотическим чувством, чтобы отступиться от претензии иметь свое отдельное правительство. Потому умеренные не отваживались стремиться в своих желаниях дальше, как только к тому, чтобы Италия сделалась союзом независимых государств, освободившихся от подчинения иностранцам. Факты показали, что умеренные ошибались и в этом случае: все итальянские области выразили стремление соединиться под одно правительство.
Мы говорили до сих пор об ошибках умеренной партии. Но факты последнего времени показали, что и у радикалов была очень важная ошибка. Стремление к национальному единству развилось у итальянцев до гораздо сильнейшей степени, чем предполагали умеренные. В этом, отношении итальянский народ поступил сообразно понятиям радикалов. Но от готовности стремиться к какой-нибудь цели еще очень далеко до твердого убеждения в достаточности собственных сил к обеспечению себе желаемого положения. Радикалы рассуждали таким образом: итальянцы составляют 25 миллионов человек; нация, столь многочисленная, имеет достаточно сил устроить свои дела и защищать себя от всякого неприятеля. Австрия может послать против Италии 300 тысяч войска; итальянцы, соединившись в одно государство, могут выставить на оборону своей земли 500 тысяч войска или больше. Если они будут уверены в своих силах, они найдут в себе слишком достаточное количество сил для того, чтобы упрочить свою независимость, чтобы отнять у австрийцев мысль о возможности вновь покорить Италию. Такой вывод был бы верен, если бы действительно существовало основание, на котором он строился. Итальянцев 25 миллионов; это так. При нынешнем положении Европы нет такого государства, которое было бы в силах покорить другую европейскую нацию, имеющую 25 миллионов человек,-- это опять так: ведь, конечно, никто и не подумает, что какая бы то ни было держава или даже коалиция нескольких держав может покорить англичан, число которых не простирается и до 25 миллионов {То есть не считая ирландцев, которые служат не увеличением силы, а напротив затруднением, ослаблением для англичан.}. Но в чем заключается причина того, что англичане, подобно французам, не могут быть покорены иностранцами, не могут опасаться за свою независимость? Собственно в том, что они уверены в своих силах, уверены в возможности легко отразить всякое нашествие. Только эта уверенность дает им мужество, избавляющее их от опасности. Факты показали, что радикалы ошибались, предполагая, будто бы нынешнее поколение итальянцев уже имело это гордое чувство уверенности в собственных силах. "Австрийцы гораздо сильнее нас",-- так привыкли думать итальянцы, и от этого они в самом деле слабы. Человеческая натура расположена к высокому мнению о себе, каждое национальное чувство легко переходит в самоуверенность, и, конечно, итальянцы, достигнув государственного единства, скоро приобретут уверенность в своих национальных силах, как имеют ее все европейские нации, достигнувшие государственного единства,-- имеют испанцы, французы, англичане и русские. А имея такую уверенность, они действительно будут сильны, потому что от природы они -- народ храбрый, как и все европейские народы. Но теперь они еще не имеют самоуверенности, без которой нет и национальной силы. На все нужна некоторая практика, всему психологическому должны быть фактические основания. Радикалы думали, что самое сочувствие к национальному единству послужит достаточным основанием к психологической перемене в итальянцах,-- факты доказали, что этого было еще недостаточно. В этом находится объяснение нынешней развязки отношений между радикалами и умеренными или, употребляя для обозначения партий имена их представителей, объяснение развязки борьбы между Гарибальди и Кавуром.