Год тому назад умеренные не отважились и мечтать о соединении южной Италии с северною в одно государство; они считали возможным разве только обращение южного правительства к национальному чувству, не полагая, чтобы население южной Италии готово было отказаться от своей государственной отдельности. Радикалы думали /иначе, сделали опыт, и опыт соответствовал их ожиданию. Южная Италия провозгласила власть Виктора-Эммануэля. Гарибальди почти без сопротивления вступил в Неаполь. Но он со всею радикальною партиею горько ошибся в мысли найти или возбудить между неаполитанцами сознание их сил. Первый акт этой истории мы уже открывали читателю, когда говорили о малочисленности волонтеров, данных Гарибальди Сицилиею, и о том, как пугливы были даже эти малочисленные волонтеры, составлявшие самую решительную часть сицилийского населения. Три или четыре тысячи человек -- вот все силы, выставленные Сицилиею для продолжения борьбы за Сицилию. Точно в таком же роде продолжалось дело на неаполитанском материке: население встречало Гарибальди с радостию, целовало его ноги, целовало руки его спутников, плакало и кричало. Но не бралось за оружие или только играло оружием. На игру оружием находились десятки тысяч людей, играли и расходились по домам, а сражаться вместе с Гарибальди шли только сотни. Читатель помнит переведенные нами рассказы о тысячах инсургентов, встречавшихся на каждом шагу корреспонденту "Times'a" в Калабрий, о 30 тысячах людей, вооружавшихся в одной Баэиликатской провинции; рассказы не были обманом: автор их действительно видел сам своими глазами эти бесчисленные тысячи вооруженных людей; но велик ли оказался осадок действительной военной силы из этого безмерного брожения? У Гарибальди под Капуею было от 15 до 18 тысяч человек волонтеров; из них от 8 до 10 тысяч были волонтеры северной Италии; 7 или 8 тысяч человек -- вот все силы, выставленные в течение нескольких недель всею южною Италиею на поддержку ее собственного дела. Остальные десятки тысяч вернулись домой, когда явилась надобность серьезно сражаться. Это -- факт, способный охолодить самые горячие головы. 7 или 8 тысяч воинов из населения в 10 миллионов! Объясняйте, как хотите; никакими объяснениями не сгладите этого факта.
Что же, однако, означает он? Разве южные итальянцы слабо желают присоединения к северному королевству? Нет, они не знают никакой меры в нынешней горячности этого стремления. Или они -- народ трусливый? Опять-таки нет; напротив, в большей части неаполитанских провинций каждый человек, взятый отдельно от других, очень храбр, гораздо храбрее француза или немца. Калабрия, Апулия, Базиликата, Капитаната, Абруццо славятся в целой Европе бешеной храбростью своих жителей. Никто не уверит нас, что сами сицилийцы, особенно отличившиеся беспримерною вялостию в деле собственной обороны, не имеют от природы очень отважного характера: ведь в их жилах много арабской крови, ведь каждый из них готов резаться на ножах при ничтожнейшей ссоре. Говорят, что неаполитанское войско было самое плохое в целой Европе; это так: оно было плохим теперь, но в армии Наполеона I неаполитанские полки не уступали никаким другим храбростию. Теперь они дрались дурно только потому, что армия была организована слишком дурно и слишком деморализована; но во время первой Империи неаполитанцы доказали, что могут быть хорошими солдатами. Каким же образом племена, одаренные от природы очень горячим характером, состоящие из людей, между которыми каждый в отдельности очень храбр, так мало сделали для осуществления горячего своего желания? Ответ в том, что говорили мы выше: неаполитанцы привыкли считать себя слабыми, привыкли воображать, будто они не имеют средств действовать самобытно. "Если Гарибальди сильнее войск Франциска II, он кончит с ними и без нас; а если они сильнее, то что мы значим? Мы слабы и ничтожны".
Результатом этого чувства было не одно то, что Гарибальди остался при силах, несравненно меньших, чем на какие рассчитывал, не одно только продление борьбы с королевскими войсками, которая кончилась бы гораздо быстрее, если б южная Италия не покинула Гарибальди без помощи,-- результатом было также падение дальнейших планов радикальной партии.
Показав, что даже Маццини, выставляемый упорным республиканцем, вовсе не желает действовать против Виктора-Эммануэля, мы уже не имеем нужды подробно разъяснять, что другие члены радикальной партии, считающие Маццини человеком слишком крайних убеждений, нимало не враждуют против короля. Читатель знает, что вовсе не намерение провозгласить в южной Италии республику, а совершенно другое обстоятельство побуждало радикалов отлагать присоединение южной Италии к северному королевству. Они хотели воспользоваться ее средствами для изгнания австрийцев из Венеции. Но неуверенность южных итальянцев в собственных силах не дала исполниться этому плану.
Читатель знает беспрестанные колебания, которым подвергались правительственные дела в Сицилии и в Неаполе. Мы не станем перечислять всех перемен,-- они слишком многочисленны; упомянем только общий характер их. По занятии Палермо Гарибальди передал управление делами острова людям радикальной партии, из которых главным был Криспи. Умеренные тотчас же подняли жителей Палермо, чтобы они требовали немедленной передачи управления в руки туринского министерства и комиссара, которого пришлет оно в Палермо. Криспи, противившийся этому требованию, стал так непопулярен, что Гарибальди, при всем своем доверии к нему, увидел себя принужденным отдать первое место в сицилийском правительстве другому радикалу, Депретису, который имел над Криспи то преимущество в глазах умеренной партии, что был членом сардинской палаты депутатов. Но и Депретис удержался недолго. Требования умеренной партии возросли до такой настойчивости, что Депретис нашел свое положение невыносимым. Тогда Гарибальди назначил сицилийским продиктатором радикала Мордини, которому также было очень трудно держаться. Сицилийцы с таким жаром требовали немедленного присоединения к Пьемонту, что Гарибальди несколько раз должен был приезжать в Палермо из-под Мессины и с неаполитанского континента для удержания Палермо от немедленного присоединения: только его личное влияние останавливало нетерпеливых сицилийцев. Точно такую же борьбу пришлось ему выдержать и в Неаполе: радикальное министерство, сначала им назначенное, пало по своей непопулярности; по назначении умеренного министерства, представителем радикальной партии в управлении остался Бертани, занимавший должность генерал-секретаря при диктаторе. Несмотря на всю свою дружбу с Бертани, Гарибальди был принужден удалить его; но, желая выдерживать прежнюю систему, он сделал тогда своим генерал-секретарем Криспи; Криспи пал в Неаполе еще скорее, чем в Палермо; Гарибальди был принужден уничтожить самое звание генерал-секретаря и вполне предоставить управление делами умеренной партии. Раздражение против радикалов в значительной части неаполитанского населения дошло наконец до того, что толпы народа собирались на улицах с криками: "смерть Риччарди!" -- известнейшему из представителей радикальной партии, живущих в столице. Точно так же толпы кричали: "Смерть Маццини!" Надобно ли полагать, что люди, с таким ожесточением восставшие на партию, которая отсрочивала присоединение, одушевлялись собственно избытком преданности Виктору-Эммануэлю? Вовсе нет: не пройдет нескольких месяцев, как мы увидим, что недовольство присоединением проявится сильнее всего между теми самыми людьми, которые теперь с наибольшим жаром требуют его, а защитниками государственного единства Италии останутся именно те люди, которые подвергались теперь общей ненависти за желание отсрочить присоединение. Все дело происходило только из недоверия южных итальянцев к своим силам: они чувствовали себя беспомощными и желали как можно скорее найти опору в сардинских войсках. Каждый день до прибытия Виктора-Эммануэля в Неаполь они трепетали, что может возвратиться Франциск II или французы распорядятся ими как-нибудь иначе. Крик их к Виктору-Эммануэлю и Кавуру -- "скорее, скорее принимайте нас под свою власть" -- был просто криком расслабленного, зовущего, чтобы скорее схватил его под руку кто-нибудь более твердый на ногах, потому что сам он без чужой опоры не в силах держаться на ногах. Что могли делать радикалы и Гарибальди при всеобщем расположении неаполитанцев считать себя такими расслабленными? Мало того, что Сицилия и Неаполь не выставляли им волонтеров, нужных для борьбы за Венецию,-- Сицилия и Неаполь не соглашались даже дать им и времени приняться за это дело, хотя с теми средствами, какие давала северная Италия. Страх за свою судьбу до того ослеплял неаполитанцев и сицилийцев, что они не соображали ни своего числа, ни слабости врагов, которых трепетали, ни отношений французского императора к желанию австрийцев восстановить прежний порядок в Италии: отуманенные умы их не могли сообразить даже того, что, каковы бы ни были собственные планы императора французов относительно Италии, он никак не допустит восстановления австрийского перевеса в ней. "Упрочьте наше положение, потому что сами мы не в состоянии ничего сделать для своей обороны", твердила южная Италия туринскому министерству. Она думала тут не о каких-нибудь политических принципах, она думала только о сардинской армии. Будь министром в Турине Маццини или Бертани, Ратацци или Кавур,-- ей было все равно, лишь бы успокоили ее покровительством северно-итальянской армии. Если б министром в Турине был Бертани, она проклинала бы умеренных; но министром в Турине был Кавур, и она проклинала радикалов.
Не было возможности ничего сделать при таком беспокойстве бессилия, и Гарибальди увидел себя принужденным уступить. Изложив причины той развязки, какую получила борьба между радикалами и умеренными, мы скажем несколько слов о внешнем ходе этой борьбы.
Восторг, с которым принимала Гарибальди южная Италия, закрывал сначала чувство бессилия, проникавшее восторженных ее жителей. Радикалам показалось, будто неаполитанцы готовы на мужественную борьбу. Следствием этого самообольщения было знаменитое письмо Гарибальди к Виктору-Эммануэлю, в котором диктатор требовал отставки Кавура. Не один Гарибальди, сам Кавур был обманут блеском неаполитанских манифестаций. Несколько времени ему казалось, что он принужден будет уступить, что сила в самом деле на стороне его противников; но очарование быстро рассеялось. Шумные манифестации не рождали солдат, и неаполитанцы после трех-четырех дней восторга уже обнаружили опасение за будущность, уже начали требовать немедленного присоединения к Пьемонту, т. е. скорейшей присылки регулярных войск для своего ограждения от Франциска II и от австрийцев. Это показало всем, что сила на стороне Кавура. Он увидел, что не имеет нужды повиноваться требованию человека, от которого сама освобожденная им страна требует, чтобы он скорее передал власть над нею Кавуру. Тут же кстати произошла нерешительная битва на Вольтурно, 18 сентября, принятая в первое время неаполитанцами за неудачу Гарибальди. Если уже и прежде южная Италия тяготилась переходным состоянием, желая поскорее обеспечить себя покровительством сардинской армии, то теперь совершенно овладел ею панический страх. Она робела даже в то время, когда считала Гарибальди непобедимым, когда воображала, что борьба с Франциском II уже кончена; теперь она впала в мучительную тоску, увидев, что армия Франциска II еще сильна, что Гарибальди не может уничтожить ее своим появлением на аванпостах; поколебалась между южными итальянцами даже уверенность в военных талантах Гарибальди в то самое время, когда он доказывал их поразительнее, чем когда-нибудь. Несколько раз должен был в конце сентября Гарибальди возвращаться в Неаполь, потому что только личное присутствие его могло несколько задерживать нетерпеливость столицы, потерявшей всякую меру в своем желании стать поскорее под защиту сардинских войск.
Надобно отдать Кавуру ту справедливость, что он очень быстро понял истинное положение дел, заметил бессилие Гарибальди среди видимого его могущества, понял прочность собственного положения. Если и была у него мысль повиноваться грозному письму диктатора, то была разве на одну минуту. Сомнительнее было его положение недели за две перед тем, еще до вступления Гарибальди в Неаполь, когда еще не так заметно было бессилие неаполитанцев: в те трудные дни он, быть может, колебался; но когда Гарибальди прислал свое письмо, характер южных итальянцев уже обозначился, и письмо диктатора могло произвести в Кавуре разве мимолетное смущение, а не серьезное сомнение в собственной силе. Немедленно был дан на письмо ответ холодный и твердый. Министерство Кавура пользовалось одобрением парламента северной Италии, разошедшегося всего лишь за несколько месяцев перед тем; в течение этих немногих месяцев действительно произошли очень важные события, от которых могли измениться мысли представителей нации; но изменились ли они, это еще неизвестно; напротив, министерство полагает, что попрежнему пользуется доверием парламента; Гарибальди думает иначе. Надобно узнать, чье мнение вернее; для этого надобно созвать парламент и предложить ему вопрос, возбужденный письмом диктатора. Если парламент, подобно Гарибальди, выразит недовольство Кавуром, Кавур выйдет в отставку сообразно воле законных представителей нации; но если они захотят, чтобы он оставался министром, он должен будет остаться,-- того требует самый дух конституционного правительства. Парламент созывается ко 2 октября, и до той поры Кавур не имеет ни основания, ни даже права выходить в отставку.
В том, что огромное большинство туринского парламента поддержит его, Кавур знал наперед, как мог знать и каждый. По крайней мере, три четверти депутатов были люди убеждений, одинаковых с Кавуром. Но иметь парламентское большинство еще недостаточно для твердого управления государством в критические времена: надобно также, чтоб общественное мнение было согласно с большинством депутатов. Государственный ум Кавура виден в том, что он умел понять важность этого второго условия, нашел верный способ удовлетворить ему и твердо исполнил дело, которое нашел нужным. Общественное мнение северной Италии в течение лета колебалось. Масса образованного общества издавна привыкла считать Кавура великим, почти незаменимым государственным правителем, а Гарибальди, при всем уважении к его подвигам, только отважным и бескорыстным патриотом. Эта масса образованных сословий и теперь почитала сохранение власти Кавуром за лучшую гарантию ловкого ведения национальных дел; но она была не совсем довольна тем, что Кавур до сих пор не решался прямо содействовать соединению южной Италии с северною; многие даже находили это чрезмерною робостию или почти предательством. Не доверяя Гарибальди, общественное мнение северной Италии превозносило его патриотизм, окружало его ореолом славы. Кавуру надобно было облечь таким же ореолом себя и сардинскую армию, выказать себя таким же отважным патриотом,-- политический талант сардинского министра обнаружился тем, что эта надобность была понята и своевременно удовлетворена им. Когда Гарибальди вступил в Неаполь, сардинские войска уже переходили границу папских владений. Кавур очень расчетливо и искусно устроил этот поход; войска двинулись с поразительною быстротою; число посланных войск было таково, что обеспечило немедленный блистательный успех. Сравнивая уничтожение всей папской армии в несколько дней с бессилием Гарибальди против войск Франциска II, общественное мнение было ослеплено превосходством сил Кавура, готово было предписывать сардинским генералам превосходство над Гарибальди даже в военных талантах, а Кавуру превосходство над ним даже в отважности. Эффект был подготовлен великолепно, и когда собрались депутаты, вся Италия торжествовала взятие Анконы. Депутаты встали с своих мест, когда вошел в залу адмирал Персано, явившийся туда прямо из-под Анконы, приветствовали его восторженными криками, и вся слава сардинских генералов переходила на Кавура, виновника побед,-- а что такое был в это время Гарибальди, что делал он? Он стоял перед линиею Вольтурно, не имея силы выбить неаполитанских генералов из Капуи.
Нельзя не отдать полной справедливости искусным маневрам Кавура. Он одержал полную победу над своим противником в общественном мнении. Гарибальди был теперь ничтожен пред ним. Напрасно усиливался он держаться еще несколько дней -- отсрочивать присоединение, предлагаемое Кавуром, было уже невозможно; и 7 октября явился декрет, назначавший 21-е октября днем подачи голосов населением Неаполя и Сицилии по вопросу о присоединении к северно-итальянскому государству. В ту минуту, когда мы пишем это, еще не известен результат вотирования, но он не подлежит сомнению. Были и после 7 октября некоторые попытки со стороны Гарибальди отложить еще на несколько времени срок присоединения, но они остались напрасны: неаполитанцы нашли в самой робости своей силу выступить очень решительно против своего диктатора: они твердо объявили ему, что не хотят отсрочки. Что же оставалось делать радикалам? Разве прибегнуть к терроризму? Но это было бы противно их собственным правилам, да и не повело бы ни к чему, кроме вреда для Италии и, больше всего, для них самих.