Мы так много говорим о непреоборимом расположении умов южно-итальянского населения потому, что только им объясняется развязка дела, которая иначе казалась бы следствием излишней уступчивости Гарибальди: нет, он боролся до последней минуты, но у него не было сил, он был побежден.
Зато победители его и радикалов, умеренные, принуждены были принять программу побежденных. Мы приведем свидетельство журнала, которому нельзя не верить в этом случае, потому что он держится партии Кавура. Вот отрывок из Débats о результате прений в туринском парламенте:
"Считаю не бесполезным сообщить вам впечатления, произведенные решением палаты. Министерство и его друзья считают свою победу полной и, повидимому, они правы. Известия из Неаполя служат отголоском происходящего в Турине. Отняты полномочия у правителей неаполитанских Провинций, у этих людей передовой партии, а 21 октября назначена подача голосов, по которой королевство Обеих Сицилии перейдет к Виктору-Эммануэлю. В вопросе, по которому будут подаваться голоса, вставлены слова "единая и нераздельная" Италия. Это -- предосторожность Гарибальди против уступок областей Франции. После уступки Ниццы диктатор боится за Лигурию, за остров Сардинию, за Рим.
Оппозиционная партия утешается, говоря, что в сущности правительство принуждено было принять программу Гарибальди. Сказав, что Рим идеал, полярная звезда Италии, Кавур только придал другой оборот знаменитой фразе Гарибальди. Теперь известно, что никто не хочет пробиваться в Рим через французский корпус, но все хотят итти туда, когда французы удалятся, и все надеютоя, что они удалятся, потому не о чем спорить. Притом же слова Гарибальди возвысились прениями парламента. Его превозносили, при его имени раздавались аплодисменты. Таким образом, министерство восторжествовало только тем, что доставило с собой торжество представителю оппозиции и ее идеям.
Так рассуждают противники правительства; но, тем не менее, Бертани, Криспи, Мордини и их друзья будут удалены с занимаемых мест и замещены друзьями Кавура. Это -- прозаическая сторона вопроса, сторона положительная и для многих самая интересная".
Действительно, успехи Гарибальди заставили умеренных решиться на то, что провозглашали они невозможным не дальше, как полгода тому назад,-- решиться на отважное соединение южной Италии с северною, на провозглашение намерения иметь Рим столицею итальянского королевства. Положим, что Гарибальди безумец, Бертани злоумышленник, Маццини злодей; но итальянцы, предпочитающие этим людям ловкого Кавура, дошли, сами не замечая того, до принятия программы, провозглашавшейся этими людьми.
Мечтать о Риме! -- возможное ли это дело? Так, не дальше как в августе и сентябре Кавур главным обвинением Гарибальди в безрассудстве ставил то, что Гарибальди хочет сделать Рим столицею итальянского государства,-- это значило вынуждать французов к борьбе против итальянского единства, значило накликать погибель на Италию. А теперь, что сам Кавур сказал в речи, которой заключились прения по вопросу о присоединении? Он признался, что итальянское единство необходимо нуждается в Риме, что другой столицы оно не может иметь. Но это же самое твердил Гарибальди, а прежде Гарибальди, с очень давнего времени доказывал это Маццини.-- "Так, но не так; именно тут и видна разница между рассудительным правителем и безрассудными мечтателями, которых наконец удалось победить ему: Гарибальди хотел отнимать Рим у французов силою оружия, что было бы явною нелепостью и гибелью итальянскому делу; Кавур провозглашает принцип и ожидает, что сила общественного мнения склонит французов добровольно уйти из него, отдать ему свободу, отнятую ими у него в 1849 году, отдать Италии итальянскую столицу". Просим заметить читателя, что это не наши слова, а слова итальянских патриотов умеренной партии, слова приверженцев Кавура -- мы никогда не употребляем таких слов, как свобода. Но это мы замечаем лишь мимоходом; вопрос в том, какая разница между мыслями Кавура и Гарибальди о средствах удалить французов из Рима. До последних совещаний туринского парламента хорошо было умеренным выставлять Гарибальди за безумца, думающего итти из Неаполя на Рим сражаться с французами; теперь разъяснилось, он думал действовать вовсе не так безрассудно. Бертани, как его поверенный, явился в туринский парламент изложить дело в настоящем виде, и сказал, что ни он, Бертани, ни Гарибальди вовсе не думали выбивать теперь французов из Рима силою оружия. Но, может быть, слова Бертани подозрительны? Если так, почему же никто из кавуристов не опроверг их, не повторил обвинения перед лицом оправдывающегося? Если этого соображения еще недостаточно, есть другое доказательство, достоверность которого уже не подлежит сомнению. Деятельнейшим агентом Кавура в Неаполе был Спавента; Гарибальди вскоре по вступлении своем в Неаполь выслал его из этого города. Спавента, кроме политической борьбы, имел теперь и личную причину не щадить Гарибальди. Однакоже, высланный в Геную, он говорил, что Гарибальди напрасно приписывают намерение итти на французов, что он решительно не имеет такой мысли. Кажется, после этого трудно не поверить, что умеренные совершенно напрасно говорили, будто бы отнять у Гарибальди управление делами южной Италии необходимо для предотвращения гибельного нападения на французов в Риме. Действительно, Гарибальди точно так же, как и Кавур, хотел действовать в этом вопросе не вооруженною силою, а нравственным влиянием, хотя довести французов до того, чтобы они добровольно удалились из Рима.
Итак, нет разницы между намерениями Кавура и Гарибальди по отношению к Риму? Между намерениями точно не стало разницы с той поры, как решился Кавур высказать то, о чем не смел и думать три месяца тому назад. Но есть разница в том, с какою энергиею пользуются одним и тем же средством для одной и той же цели человек, издавна проникнувшийся известною мыслью, и человек, принимающий ее только потому, что все приняли ее. Мы еще посмотрим, какие усилия сделает Кавур для убеждения Франции вывести войска из Рима и какой успех будут иметь его дипломатические убеждения. Но известно, какие средства употребил бы Гарибальди, и читатель едва ли усомнится в том, что они скоро покончили бы вопрос. Он держал бы Францию в постоянном ожидании, что не ныне, завтра французские солдаты будут принуждены сражаться за папу против итальянских патриотов, а Франция вовсе не была бы довольна такою перспективою; он посылал бы требования, чтобы гарнизон удалился из Рима, и эти воззвания распространяв бы по Франции; а что важнее всего, население Рима и других городов, занятых французами, было бы возбуждаемо делать манифестации, и Франция не могла бы долго выносить зрелища, что ее солдаты ходят из города в город восстановлять клерикальное управление, ежедневно низвергаемое во всех городах, из которых они выступают, чтобы итти восстановлять папских администраторов в других городах. Когда волонтеры стояли бы на границах, беспрестанно происходили бы точно такие же истории, какая произошла в Витербо при занятии французским войском этого города, успевшего провозгласить своим королем Виктора-Эммануэля. Жители Витербо полагали, что не входят в число тех подданных, которых французы берегут для папы. Когда они узнали, что ошиблись, городское начальство отвечало следующею протестациею на извещение генерала Гойона о том, чтобы оно приготовило квартиры для французской колонны, идущей занять Витербо:
"Его превосходительству, генералу графу де-Гойону.
Генерал! муниципальная комиссия города Витербо, президентом которой я имею честь быть, была неприятно изумлена данным ей от вас извещением, что колонна французских войск идет в наш город.