свободный имел случай и довольно время объяснить (Попову), что мало в том описании (бала, данного Потемкиным: Державин затем и являлся к Потемкину, чтобы поднести это описание) на лицо князя похвал; но скрыл прямую тому причину, боязнь неудовольствия от двора, а сказал, что как от князя он никаких еще благодеяний личных не имел, а коротко великих его качеств не знает, то и опасался быть причтен в число подлых и низких ласкателей, каковым никто не дает истинного вероятия; а потому и рассудил отнесть все похвалы только к императрице и всему русскому народу, яко при его общественном торжестве, так, как и в оде: "На взятие Измаила"; но ежели князь примет сие благосклонно и позволит впредь короче узнать его превосходные качества, то он обещал превознести его, сколько его дарования достанет. Но таковое извинение мало в пользу автора послужило.
Потемкин, прочитав описание, рассердился, сказал, что обедать дома не будет, и Державин ушел домой некормленный. О, простота, простота! и она тоже поднялась было на хитрости; Державин, как видно, хотел кольнуть Потемкина скупостью на похвалы ему, хотел поощрить его этим к ближайшему ознакомлению поэта с великодушными его качествами, но достиг только того, что остался без обеда. Впрочем, он вздумал извлечь пользу и из этой неприятности: побежал к сопернику Потемкина Платону Зубову, но нет, пусть лучше он сам рассказывает:
Державин сказал о сем Зубову и не оставил, однако, в первое воскресенье, при переезде князя в Таврический его дом, засвидетельствовать ему своего почтения.
Продолжал он и потом, до самого отъезда Потемкина, дипломатизировать, кланяясь и ему, и Зубову, но пользы не получил ни от того, ни от другого. Особенно вменяет он это в вину Платону Зубову:
Граф Зубов хотя беспрестанно ласкал автора и со дня на день манил и питал в нем надежду получить какое-либо место, но чрез все лето ничего не вышло, хотя нередко открывал он ему тесные свои обстоятельства, что почти жить было нечем.
Надобно при этом вспомнить, что у Державина было тогда 1 200 душ. Не только важной должности не давал ему Зубов, -- не хотел даже сложить с него казенного взыскания за какую-то неисправность, по какой-то, впрочем, не очень большой, поставке хлеба: Зубов и другие просто в глаза смеялись над ним. Но, прибегнув к сенатскому обер-секретарю {Еремееву, обер-секретарю 1-го департамента сената. -- Ред. }, Державин успел повернуть дело в свою пользу. Чего не приходило ему в голову по поводу скупости "любимца", которому напрасно объяснял он свои заслуги: бедняк воображал между прочим, что Зубову "неприятна и самая пиэтическая его слава", как будто Зубов был соперником ему по рифмоплетству. Основанием такого дикого предположения служили факты, о которых Державин с своим обычным простодушием рассказывает следующее:
Казалось Державину, что неприятна ему (Платону Зубову) и самая пиэтическая его слава; ибо часто желал он стравливать или ссорить с ним помянутого г. Емина, который, как известно, также писал стихи. Он был до того дерзок, что в глазах фаворита не токмо смеялся, но даже порицал его стихи, а особливо оду "На взятие Измаила", говоря, что она груба, без смысла и без вкусу. Вельможа, с удовольствием улыбаясь, то слушал, а Державин равнодушно отвечал, что он ни в чем не спорит; но чтоб узнать, кто из них искуснее в стихотворстве, то просит позволения напечатать особо, на свой кошт, на одной стороне листа его критику, а на другой свою оду, и предать на рассуждение публики -- кому отдадут преимущество, говорил он, тот и выиграет тяжбу. Но Емин не согласился.
Во всем мы готовы верить Державину; в одном только (да простят нам почитатели великого поэта) никак не верим: не верим, чтобы он равнодушно отвечал Эмину; наверное он горячился доупаду. Зубов явно потешался над ним, а он чуть ли не воображал, что Зубов завидует его поэтической славе.
Наконец, однакоже, повернулись в пользу Державина неотступные просьбы у Зубова. Однажды Зубов спросил его, можно ли нерешенные дела переносить из одной губернии в другую по подозрению в пристрастии делопроизводителей первой губернии. Державин объяснил ему, что нельзя, указал и законы, которыми это воспрещено.
В первое после того воскресенье слышно стало по городу, что когда обер-прокурор Федор Михайлович Колокольцов, за болезнью Вяземского правя по старшинству генерал-прокурорскую должность, был по обыкновению в уборной для поднесения ее величеству прошедшей недели сенатских меморий, то она, вышед из спальни, прямо с гневом устремилась на него и, схватя его за владимирский крест, спрашивала, как он смел коверкать ее учреждение. Он от ужаса помертвел и не знал, что ответствовать; наконец, сколько-нибудь собравшись с духом, промолвил: "Что такое, государыня? я не знаю". -- "Как не знаешь? Я усмотрела из меморий, что переводятся у вас в сенате во 2 департаменте, где ты обер-прокурор, нерешенные дела из одной губернии в другую".