Услышав такие угрозы, Волконский немедленно поехал в сенат, и дело Державина было окончено в одно заседание. Противники Державина были признаны несправедливыми, но прежний указ об удалении его от должности положили оставить в силе. Чтобы иметь возможность совершенно очиститься, Державину было нужно иметь в руках копию сенатского решения: а тогда не было еще закона дозволять подсудимым рассматривать делопроизводство о них. Державин купил копию решения у сенатского обер-секретаря за 2 000 рублей, приехал с нею в Петербург и послал по почте к императрице письмо, в котором только под формою собственной догадки высказывал, что если его могут винить за такие-то обстоятельства и поступки, то в них он может оправдаться такими-то фактами. Екатерина через статс-секретаря Храповицкого объявила ему свое благоволение и сказала, "что не может обвинить автора Фелицы". Он даже был приглашен к ее столу, потом получил позволение объясниться с нею по своему делу. Державин рассказывает эту аудиенцию так, как будто успел убедить государыню в своей правоте; но в записках Храповицкого сохранился словесный отзыв императрицы, показывающий, что она считала причиною постигавших его неприятностей горячность и неуживчивость его собственного характера12. Как бы то ни было, но императрица повелела выдать Державину жалованье за все время его подсудности, а Безбородко, враг Вяземского, прибавил в указе, чтобы продолжать выдачу ему жалованья и впредь до определения к месту.
Сие Вяземского как громом поразило, и он занемог параличом, Державин, однако, по старому знакомству, как бы ничего не примечая, ездил изредка в дом его и был довольно принят ласково.
Он был проникнут убеждением, что Вяземский злейший враг его, сам всячески старался вредить Вяземскому, а между тем, как видим, выказывал ему расположение. Видно, слишком большая двуличность была тогда в обычае, если Державин вперемежку с такими фактами беспрестанно говорит о прямоте своего характера.
Ему было обещано место, но прошло несколько месяцев, а места не давали. Он рассудил, что единственный путь для него поправить дела -- войти в милость к Платону Александровичу Зубову13.
Но что делать? надобно было сыскивать случая с ним познакомиться; как трудно доступить до фаворита! Сколько ни заходил к нему в комнаты, всегда придворные лакеи, бывшие у него на дежурстве, отказывали, сказывая, что или почивает, или ушел прогуливаться, или у императрицы. Таким образом ходя несколько, не мог удостоиться ни одного раза застать его у себя. Не осталось другого средства, как прибегнуть к своему таланту. Вследствие чего написал он оду "Изображение Фелицы" и к 22 числу сентября, то есть ко дню коронования императрицы, передал чрез Эмина, который в Олонецкой губернии был при нем экзекутором и был как-то Зубову знаком. Государыня, прочетши оную, приказала любимцу своему на другой день пригласить автора к нему ужинать и всегда принимать его в свою беседу. Это было в 1789 году. С тех пор он сему царедворцу стал знаком; но, кроме ласкового обращения, никакой от него помощи себе не видал. Однако один вход к фавориту делал уже в публике ему много уважения; и сверх того и императрица приказала приглашать его в Эрмитаж и прочие домашние игры, как-то на святки, когда они наступали, и прочие собрания.
Через несколько времени приехал в Петербург из армии Потемкин; ему очень хотелось, чтобы Державин прославил его победы своими одами, и потому Державин был принят у него ласково. В этой приязни был один случай, сам по себе очень ничтожный, но хорошо определяющий приемы, к каким приучались тогдашними нравами сильные люди.
Однажды призвав его в свой кабинет, отдал (Потемкин) письмо принца Делиня14, писанное к нему на французском языке, прося оное перевесть на русский. Державин отговаривался незнанием первого; но князь сказал: "нет, братец, я знаю, что ты переведешь". -- Принял и с пособием жены своей перевел, чем казался быть довольным и благодарил.
Около того же времени представился Державину случай предостеречь Платона Зубова от неприятной истории. Отец Зубова, человек корыстолюбивый, пользуясь сыновнею силою, захватил чужое поместье; помещик {Отставной майор Бехтеев. -- Ред. } приехал в Петербург искать управы. Державин узнал об том, объяснил молодому Зубову дурной поступок отца, и Платон Зубов, человек, как надобно думать, благородного характера, заставил отца возвратить похищенное, чего мог бы и не делать при своем могуществе. Он ласкал Державина; ласкал и Потемкин, так что Державин решительно недоумевал, за кого ему держаться. Милостива была к нему и государыня, но, как видно, не считала его человеком серьезным. По крайней мере, вот что рассказывает сам Державин, нимало не подозревая, что рассказ свидетельствует против его мнения о себе, как о человеке, уважаемом за дельность. На пасху в 1790 году, когда придворные выходили из церкви после вечерни, государыня пригласила всех в Эрмитаж.
Лишь только вошли в залу и сделали по обыкновению круг, то императрица с свойственным ей величественным видом прямо подошла к Державину и велела ему за собою итти. Он и все удивилися, недоумевая, что сие значит. Пришед в отдаленные Эрмитажа комнаты, начала приказывать тихо, как бы какую тайну, чтоб он сочинил Чичагову (то есть к бюсту Чичагова) надпись на случай мужественного его отражения в прошедшем году в Ревеле сильнейшего в три раза против российского флота шведского, которая была б сколько возможно кратка. Державин, приняв повеление, не мог, однако, отгадать, к чему было такое ничего не значущее поручение и что при толь великом собрании отведен был таинственно с важностью в толь отдаленные чертоги, тем паче, что на другой день, истоща все силы свои и в поэзии искусство, принес он сорок надписей и представил чрез любимца государыне, но ни одна из них ею не апробована; а написала она сама прозою, которую и ныне можно видеть на бюсте Чичагова. Опосле сие объяснилось и было ничто иное, как поддраживание или толчок Потемкину, что императрица, против его воли, хотела сделать своим докладчиком по военным делам Державина и для того, его столь отличительно показала публике. Князь, узнав сие, не вышел в собрание и, по обыкновению его, сказавшись больным, перевязал себе голову платком и лег в постелю.
Если Потемкин сказался больным, если хотел показать, что рассержен, то уж наверное напрасно Державин приписывал огорчение князя "отличительному" своему разговору: да наверное и государыня не имела мысли сделать его своим докладчиком по военным делам. Она просто хотела пошутить над придворными, заставить их попусту ломать голову над содержанием таинственного разговора ее с Державиным. Бедняжка Державин не понимает, как смешно его ребяческое тщеславие, воображавшее, что Потемкин может позавидовать ему и что императрица в самом деле чуть не отдала Потемкина под его команду, когда она просто шутила, заказывая ему надпись, о которой едва ли вперед не знала, что он не сумеет написать ее. Итак, изволите видеть, Державин чуть-чуть не попал при дворе в такую силу, что Потемкин сказался больным от огорчения его успехами. Но через несколько дней после того происходил знаменитый бал, данный Потемкиным в Таврическом дворце; на бале были петы хоры, сочиненные Державиным, и Потемкин даже пригласил к своему столу стихотворца15. В ожидании обеда Державин отправился к директору канцелярии Потемкина Попову и там