Ассигнационного банка суммы более 150 000 рублей валялись вовсе без записки, из коих, носился слух, раздаваны вице-губернатором в займы казенные деньги без процентов и без залогов, кому хотел; также неокладные доходы, как-то: за гербовую бумагу, за паспорты, сбирались без записки в приход; провиантских и коммиссариатских сумм было налицо, неизвестно почему удержанных и не высланных в места, куда ассигнованы, около 200 000, то есть несравненно более, чем Гарденин требовал; словом, почти вся записная книга была белая, документы разбросаны или и совсем растеряны, и неизвестные какие-то деньги нашлись у присяжных по коробкам, так что оказывалось в растере или похищении казенных денег более 500 000 рублей.

Вице-губернатор и его партия подняли жалобы; генерал-губернатор принял их сторону, донес, что Державин производил свидетельствование сумм с притеснениями чиновникам казенной палаты, приезжал сам в Тамбов и имел с Державиным "довольно горячий разговор", при котором, однакоже, по словам Державина, "никакой непристойности не было". Через несколько времени был

получен указ из сената, последовавший по жалобе наместника, в коем многие глупые небылицы и скаредные клеветы на Державина написаны были. Между прочим, что будто он его за ворот тащил в правление.

Державин говорит, что нетрудно было бы ему опровергнуть все эти "нелепицы", но

как знал он канцелярский обряд, что не на справках основанные ответы подлежат сумнению и что начальничьи донесения более возымеют весу, нежели его ответы, то, отлучив его от должности, предадут дело в сенат к законному суждению, а сенат несколько лет будет собирать справки, которые в угодность генерал-губернатора будут такие, какие ему только будут угодны; словом, ежели не обвинят, то вечно просудят, чего им только и хотелось, дабы не допущать Державина в столицу или лучше до лицезрения императрицы; ибо таков есть закон: кто под судом, то не допущается к двору. Державин, все сие предвидев, взял меры, дабы отвратить от себя толь злобою ухищренную напасть.

Не объявляя сенатского указа, он призвал к себе секретарей, велел им навести справки, каждому по своей экспедиции, о тех делах, которых касается сенатский указ, и представить ему эти справки формальным порядком. Секретари и советники подписали справки, не зная, зачем они требуются; губернский прокурор пропустил их; тогда Державин, имея в руках документы, объявил в губернском правлении сенатский указ и тотчас отправил в Петербург свой ответ со справками, показывавшими неосновательность обвинений, принятых сенатом. Гудович страшно рассердился; его петербургские друзья положили ответ Державина под сукно, составили по новой жалобе Гудовича доклад, удалявший Державина от должности и предававший его суду. Так в конце 1788 года прекратилось тамбовское губернаторство Державина, который в заключении этого отдела своих записок показывает в десяти пунктах пользу, принесенную Тамбову его управлением. Он старался сократить делопроизводство, улучшить порядок сбора податей и свидетельства сумм, исправил тюремный дом и ввел в нем чистоту и порядок, "чего прежде не было",

а содержали в одной, так сказать, яме, огороженной палисадником, по нескольку сот колодников, которые с голоду, с стужи и духоты помирали, без всякого о них попечения.

Кроме того, он старался улучшить судоходство по реке Цне, завел в Тамбове типографию для печатания циркулярных объявлений и т. д. Вообще, видно, что усердие к общей пользе у Державина было и что в денежных делах он был человек очень честный. Вело ли его усердие к какой-нибудь действительной пользе или только производило путаницу, этого мы не хотим решать, но кажется, что среди странных выдумок приходили ему в голову иногда и дельные мысли.

Следствие над Державиным должен был производить в Москве шестой департамент сената. Целых шесть месяцев упрашивал Державин, чтобы сделали доклад, но обер-прокурор шестого департамента, князь Гагарин, и сенаторы видели невозможность обвинить Державина, а с тем вместе знали, что генерал-прокурор князь Вяземский -- враг ему, потому и не хотели решать дела. Предлогом бесконечных отсрочек было то, что один из сенаторов, князь Волконский, не ездит в присутствие по болезни: слушание дела отлагали до его выздоровления. А Волконский был совершенно здоров и не ездил в сенат только затем, чтобы другие могли отговариваться его болезнью. Державин, наконец, не выдержал, потребовал свидания с ним и сказал:

Вы, слава богу, князь, сколько я вижу здоровы, но в сенат выезжать не изволите, хотя там мое дело уже с полгода единственно за неприсутствием вашим не докладывается. Я уверен в вашем добром сердце и в благорасположении ко мне; но вы делаете сие мне притеснение из угождения только князю Александру Алексеевичу (Вяземскому), то я уверяю ваше сиятельство, что ежели будете длить и не решите мое дело так или сяк, я истребую моего оправдания, ибо уверен в моей невинности; то принужденным найдусь принесть жалобу императрице, в которой изображу все причины притеснения моего генерал-прокурором, как равно и состояние управляемого им государственного казначейства самовластно и в противность законов, как он раздает жалованье и пенсионы, кому хочет, без указов ее величества, как утаивает доходы, дабы в случае требования на нужные издержки показать выслугу пред государынею, нашедши якобы своим усердием и особым распоряжением деньги, которых в виду не было, или совсем оные небрежением других чиновников пропадали, и тому подобное; словом, все опишу подробности, ибо, быв советником государственных доходов, все крючки и норы знаю, где скрываются, и по переводам сумм в чужие края умышленно государственные ресурсы к пользе частных людей, прислуживавших его сиятельству; коротко, хотя буду десять лет под следствием и в бедствии, но представлю нелживую картину худого его казною управления и злоупотребления сделанной ему высочайшей доверенности. То не введите меня в грех и не заставьте быть доносчиком противу моей воли, решите мое дело, как хотите, а там бог с вами, будьте благополучны.