Прежде Державина дело Якоби производил известный Шешковский18, и Державину надобно было выдержать борьбу с этим человеком, находившимся "в отличной доверенности у императрицы и у Вяземского по делам тайной канцелярии". Увидев, что Державин дает делу другой оборот, Шешковский взял было на себя "важный и присвоенный им, как всем известно, таинственный грозный тон с новым следователем". Но Державин заговорил с ним так, что он "затрясся, побледнел и замолчал". Если тут Державин замечает о себе, что выказал "неустрашимость", то, надобно признаться, он справедливо присвоивает такое достоинство своему поступку: не всякий решился бы раздражать Шешковского против себя. Часто бывая смешным по тщеславию, слишком часто выказывая чрезвычайную ограниченность, иногда совершенную дикость понятий (доказательства тому мы еще увидим), не считая предосудительным делом низкопоклонничества, обычного тогда, Державин, однакоже, являлся иногда человеком, защищавшим свои убеждения не без мужества.

Кто хочет доверять объяснениям самого Державина больше, чем обыкновенным рассказам о его служебной неспособности, тот может найти у него такую причину придворного охлаждения к нему, которая приносит честь его сердцу: рассказав о разных мелких наговорах, от которых, по его мнению, "поселилась остуда" к нему в сердце императрицы, он продолжает:

Может быть и за то, что он по желанию ее, видя дворские хитрости и беспрестанные себе толчки, не собрался с духом и не мог таких ей тонких писать похвал, каковы в оде Фелицы и тому подобных сочинениях, которые им писаны не в бытность его еще при дворе: ибо издалека те предметы, которые ему казались божественными и приводили дух его в воспламенение, явились ему, при приближении к двору, весьма человеческими и даже недостойными великой Екатерины, то и охладел так его дух, что он почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу ее.

По желанию императрицы (говорит он в другом месте), чтоб Державин продолжал писать в честь ее более вроде Фелицы, хотя дал он ей в том свое слово; но не мог оного сдержать по причине разных придворных каверз, коими его беспрестанно раздражали; не мог он воспламенить так своего духа, чтоб поддерживать свой высокий прежний идеал, когда вблизи увидел подлинник человеческий с великими слабостями; сколько раз ни принимался, сидя по неделе для того запершись в своем кабинете, но ничего не в состоянии был такого сделать, чем бы он был доволен. Все выходило холодное, натянутое и обыкновенное, как у прочих цеховых стихотворцев, у коих только слышны слова, а не мысли и чувства. -- Итак, не знал, что делать; но как покойная (то есть первая) жена его любила его сочинения, с жаром и мастерски нередко читывала их при своих приятелях, то из разных лоскутов собрала она их з одну тетрадь (которая хранится ныне в библиотеке графа Алексея Ивановича Пушкина в Москве) и, переписав начисто своею рукою, хранила у себя; когда же муж беспокоился, что не может ничего по обещанию своему сделать для императрицы, то она советовала поднести ей то, что уже написано, в числе коих были и такие пьесы, кои еще до сведения ее не доходили; сказав сие, подала, к удивлению его, переписанную ею тетрадь. Не имея другого средства исполнить волю государыни, обрадовался он сему собранию чрезвычайно. Просил приятеля своего Алексея Николаевича Оленина нарисовать ко всякой поэмке приличные картинки (виньеты) и, переплетя в одну книгу, с посвятительным письмом поднес лично в ноябре 1795 года. Государыня, приняв оную, как казалось с благоволением, занималась чтением оной сама, как камердинер ее г. Тюльпин сказывал, двое суток.

Но, замечает он в другом месте, она умела обращаться с людьми, "выигрывать сердца и ими управлять, как хотела".

Часто случалось, что рассердится и выгонит от себя Державина, и он надуется, даст себе слово быть осторожным и ничего с ней не говорить; но на другой день, когда он войдет, то она тотчас приметит, что он сердит, зачнет спрашивать о жене, о домашнем его быту, не хочет ли он пить, и тому подобное ласковое и милостивое, так что он позабудет всю свою досаду и сделается попрежнему чистосердечным. В один раз случилось, что он, не вытерпев, вскочил со стула и в исступлении сказал: "Боже мой! кто может устоять против этой женщины? Государыня, вы не человек. Я сегодня наложил на себя клятву, чтоб после вчерашнего ничего с вами не говорить; но вы против воли моей делаете из меня, что хотите". Она засмеялась и сказала: "неужто это правда?" Умела также притворяться и обладать собою в совершенстве.

Но, от чего бы то ни было, от неспособности ли своей к дельному управлению, или от недостатка льстивости, Державин не получал наград, которых считал себя достойным. Так, по отставке Вяземского, генерал-прокурором сделан был граф Самойлов, а Державин, считавший себя имеющим все права на эту должность, назначен был только сенатором. Чаще всего поручали ему разбор тяжебных дел и опеку над поместьями богатых малолетних вельмож, будучи уверены, что он не польстится на взятки и не расхитит управляемого имения. В начале 1794 назначили его президентом коммерц-коллегии, но чрезвычайно ограничили его влияние на действительный ход дел оставлением полной независимости от него начальникам важнейших таможен, так что, явным образом, ему хотели предоставить только почетный титул без всякой власти. Он не рассудил понять этого, вмешивался в дела, до которых его не допускали, потому в последние месяцы императрица через Трощинского сказала ему, "чтоб он не беспокоился по делам коммерц-коллегии". В последние месяцы царствования Екатерины II его служба уже ограничивалась одним присутствием в сенате, и, доведя свой рассказ до кончины императрицы, он пользуется тут удобным случаем для повторения своей постоянной жалобы, что не был награжден ею по достоинству, -- впрочем, это не мешает ему считать ее правление "благоденственным".

Что касается до него, то, начав ей служить, как выше видно, от солдатства, с лишком через 35 лет дошел до знаменитых чинов, отправлял беспорочно и бескорыстно все возложенные на него должности, удостоился быть при ней лично, принимать и исполнять ее повеление с довольною доверенностию; но никогда не носил отличной милости и не получил за верную свою службу какого-либо особливого награждения, как прочие его собратия, Трощинский, Попов, Грибовский и иные многие. Он даже просил, по крайнему своему недостатку, обратить жалованье его в пенсион; но и того не сделано до выпуску его из статс-секретарей. Деревнями, богатыми вещами и деньгами, знатными суммами кроме, как выше сказано, пожаловано ему 300 душ в Белоруссии, за спасение колоний, с которых он со всех получал доходу серебром не более трех с души, то есть 1 000 рублей, а ассигнациями в последнее время до 2 000 рублей, да в разные времена за стихотворения свои подарков, то есть: за оду Фелице золотую табакерку с бриллиантами и 500 червонцев, за оду на взятие Измаила золотую же табакерку, за тариф -- с бриллиантами же табакерку, по назначению на билете ее рукою написанному: Державину" получил после уже ее кончины от императора Павла. Но должно по всей справедливости признать за бесценнейшее всех награждений, что она, при всех гонениях сильных и многих неприятелей, не лишала его своего покровительства и не давала, так сказать, задушить его; однакоже и не давала торжествовать и явно над ними огласкою его справедливости и верной службы или особливою какою-либо доверенностию, которую она к прочим оказала. Коротко сказать, сия мудрая и сильная государыня, ежели в суждении строгого потомства не удержит по вечность имя великой, то потому только, что не всегда держалась священной справедливости, но угождала своим окружающим, а паче своим любимцам, как бы боясь раздражить их; и потому добродетель не могла, так сказать, сквозь сей закоулок пробиться и вознестись до надлежащего величия; но если рассуждать, что она была человек, что первый шаг ее восшествия на престол был не непорочен, то и должно было окружить себя людьми несправедливыми и угодниками ее страстей, против которых явно восставать, может быть, и опасалась, ибо они ее поддерживали. Когда же привыкла к изгибам по своим прихотям с любимцами, а особливо в последние года, с князем Потемкиным, упоена была славою своих побед, то уже ни о чем другом и не думала, как только о покорении скиптру своему новых царств. Поелику же дух Державина склонен был всегда к морали, то, если он и писал в похвалу торжеств ее стихи, всегда, однако, обращался аллегориями или каким другим тонким образом к истине, а потому и не мог быть в сердце ее вовсе приятным. Но как бы то ни было, да благословенна будет память такой государыни, при которой Россия благоденствовала и которую долго не забудет.

Читатель заметит, что в этом рассуждении Державина нет никаких признаков логики, что посылки не вяжутся с заключением. Но у Державина напрасно было бы и вообще искать какой-нибудь последовательности в образе мыслей; его понятия представляют самую пеструю смесь мыслей, внушаемых сердцем по природе благородным, с господствовавшими тогда идеями совершенно иного характера: так же, как его поступки свидетельствуют то как будто бы о довольно значительном запасе природного здравого смысла, то о самом мелочном тщеславии и о совершенной бестолковости. Если хотите, все эти противоречия очень легко объясняются тем несомненным обстоятельством, что он не был нисколько подготовлен к важным делам, которыми пришлось ему заниматься. Он был дикарь с добрым от природы сердцем, по капризу судьбы поставленный довольно важным человеком в государстве, более всего нуждавшемся в избавлении от дикарства. Он видел, что все не клеится, все дурно, повсюду находил несоответственность между национальными нуждами и обстоятельствами, в которых содержалась нация. Ему хотелось бы сделать что-нибудь полезное для общества, но он решительно не понимал, в чем заключается причина расстройства и бедствий; ему не приходило в голову, что причины эти заключаются в диких понятиях, которыми сам он был пропитан и наивностью которых ловко пользовались некоторые хитрые личности, принявшие из европейской цивилизации один только макиавеллизм. Он верил искренности пышных фраз и сам был преданнейшим помощником лиц, в чувствах которых обманывался.

Читатель скажет, что мы слишком мало подготовляли такое заключение предыдущею статьею: что она почти вся состоит только из голых выписок, не связанных никакою общею мыслью, даже не приведенных ни в какую систему, расположенных в том случайном порядке, в каком попадались они нам при перелистывании записок Державина; он скажет, что многие из этих выписок решительно ни к чему не ведут, а другие, если б и могли иметь какой-нибудь смысл, то теряют его от бессмысленной обстановки другими выписками, совершенно излишними. Все это так, положим, но что же из этого следует? Следует только то, что автор статьи плохо воспользовался материалами, какие имел в записках Державина; но это нимало не мешает материалам оставаться недурными, и никто не препятствует читателю придать им собственною мыслью ту обработку, какой не умела сообщить им наша статья. Пусть читатели довольствуются тем, что мы знакомим их с любопытными местами книги, которая иначе была бы известна разве одному из десятерых между нами. Что за странная претензия получать готовые выводы, -- гораздо лучше думать самому.