никто, как должно, не рассматривал, откладывая день за день, то и была со дня учреждения экспедиции о государственных (доходах) более двадцати лет вся империя несчитанною;

потому Державин, долго занимавшись поверкою счетов своего предшественника, наконец,

рапорт государю подал, в котором именно изображено, что книг записных и бухгалтерских за время князя Вяземского совсем не нашлось, что за Васильева время хотя и есть книги, но так многочисленны, пространны и сумнительны, что их в скором времени ни проревизовать, ни утвердить без справок до получения ответов от губернаторов никак невозможно, и что, наконец, многих именных указов на отпущенные в расход суммы не отыскано. Вот в каком порядке найдено Державиным государственной казны управление, что можно видеть из помянутого его рапорта, поданного императору, который и теперь, чаятельно, в целости находится в канцелярии государственного совета.

Кутайсов и Обольянинов рассердились на него за то, что он старался защищать Васильева, которого они хотели погубить. Если Державин говорит правду, объясняя, что защищал Васильева только по человеколюбию, если не было тут никаких других расчетов, эта защита делает честь сердцу Державина, потому что Васильев некогда вредил ему самому. В заключение своих воспоминаний о временах императора Павла Петровича Державин рассказывает несколько частных тяжб и дел, вводивших его в разные служебные столкновения. Приведем здесь, некоторые из них, Виленский или минский губернатор Яков Иванович Булгаков уведомил двор в 1798 году, что тамошние обыватели делают потаенные стачки, неблагоприятные для России, а полезные для французов, и что некто Дембровский, набрав несколько полков поляков, ушел и присоединился к их армиям. Император тотчас велел таковых заговорщиков ловить и привозить в Петербургскую крепость, где их в тайной канцелярии допрашивали, а по допросе присланы на суд сенату. Таковые были почти все из нижнего разбора людей, то есть попы, стряпчие и дробная шляхта, которые никакого уважения не заслуживали, потому что ежели они и были в чем виноваты, то не иначе как по внушениям или подкупам сильных или богатых магнатов, которых они, не имея на них явных доказательств, принуждены были не выводить наружу. Их обвиняли изменою, потому что они присягали на русское подданство, и по российским законам приговаривали вместо смерти на вечную каторгу в Сибирь. По очереди пришло и до Державина давать свое о них мнение. (Он сказал:) "Почему ж так строго обвиняются сии несчастные, что они имели некоторые между собою разговоры, и можно ли их винить в измене и клятвопреступлении по тем же самым законам, по каковым должны обвиняться в подобных заговорах природные подданные; по нашим, кто вступал в заговор или слышал о том да не донес, подлежит смерти. Мне нечего другого о них сказать, как то же самое; но если и были они когда верные подданные, спросите по совести у всех вельмож, которые о них подписали смертный приговор, то есть графа Ильинского, графа Потоцкого и прочих, которые тогда были сенаторами и присутствовали по сему делу в общем собрании, не то же ли и они думают, что сии осужденные. Придет время, что оное узнаете; чтоб сделать истинно верноподанными завоеванный народ, надобно его прежде привлечь сердце правосудием и благодеяниями, а тогда уже и наказывать его за преступления, как и коренных подданных по патриотическим законам. Итак, по моему мнению, пусть они думают и говорят, как хотят, но только к самому действию не приступают, за чем нашему правительству прилежно наблюдать должно и до того их не допускать кроткими и благоразумными средствами, а не наказывать и не посылать всех в ссылку. Иное дело главных заводчиков; посмотрите лучше на Дембровского, который выпросил у государя привилегию на сформирование полков, то набрав их, он легко может то сделать, что и братья его, то есть уйти во Францию или, когда подойдут французы, то изменою присоединиться к ним. Вот за чем надобно неусыпно наблюдать, а не за тем, что попы и подьячие между собою в домах своих разговаривают, и за то их ссылать в ссылку". Г. Макаров тут же в собрании при Державине пересказал слышанное от него генерал-прокурору князю Куракину22. На другой, то есть в воскресный, день, когда Державин приехал по обыкновению во дворец, Куракин, встретя его, улыбнувшись, сказал, что государь приказал ему не умничать; а между тем, сколько слышно было, что судьба преступников облегчена и более не приказано забирать и привозить в Петербург поляков в тайную канцелярию, а там их за болтовню унимать по законам.

Державин тут показывается человеком, смотревшим на дела правильнее многих своих сослуживцев: но, к сожалению, он сам разочаровывает нас впоследствии рассказами о том, как через несколько лет в начале царствования ратовал против Потоцкого и Чарторыжского, виня их бог знает в каких злоумышлениях против государства, ни больше, ни меньше, как за то, что они советовали императору Александру Павловичу, который и сам увидел справедливость их соображений, освободить русских дворян от обязательных сроков военной службы. Сравнив действия Державина в этом случае с рассудительными мыслями, которые здесь выписаны нами, мы должны заключить или то, что в обоих случаях он руководился только личными отношениями, или то, что его образ мыслей был совершенно бессвязен. Последнее предположение еще правдоподобнее первого.

Пропуская несколько дел, не имеющих интереса, мы переходим к восьмой из рассказываемых Державиным историй. Державина посылали в Белоруссию для исследования разных злоупотреблений; он между прочим нашел, что евреи, содержатели шинков, сильно вредят благосостоянию белорусских поселян, и представил, что было бы полезно запретить евреям шинкарство. Из этого возникло дело, тянувшееся довольно долго и оставшееся тогда без последствий. Но за свою ревизию Державин получил одобрение и награду. Через несколько времени явилась в Петербург жена еврея, служившего при винокуренном заводе, посещенном Державиным во время ревизии, и подала жалобу о том, будто бы Державин бил ее, и она, бывши в то время беременною, выкинула мертвого младенца.

Но как Державин, быв на том заводе с четверть часа, не токмо никакой жидовки не бил, но ниже в глаза не видал, то и не знал о сей клевете до самой той минуты, когда при приезде его из коммерц-коллегии в сенат обер-прокурор Оленин показал ему объявленный генерал-прокурором именной указ, чтоб по той просьбе учинить рассмотрение сенату. Крайне он удивился такой странной внезапности и не верил ей, потому что он поутру был у генерал-прокурора и ни слова от него о том не слыхал. Но прочетши указ и просьбу, вспыхнул и сбесился, так сказать, до сумашествия. "На меня в то время внимать клеветам жидовки, когда все мои поступки в Белоруссии опробованы уже рескриптом государя, и предавать меня с ней суду? (вскричал он). Нет, я еду к императору, прежде нежели буду отвечать на жидовкину бездельничью просьбу". Оленин и прочие его приятели, схватя его за полу, дергали и унимали, чтоб он перестал горячиться, он, опомнившись, хотел ехать к генерал-прокурору, но не могши вдруг преодолеть своей запальчивости, просил г. сенатора Захарова, попавшегося ему в глаза на подъезде сенатском, чтоб он сел с ним в карету и проехался несколько по городу. Сей исполнил его желание и, в продолжение езды более двух часов, разговорами своими несколько его успокоил. По приезде, пошел прямо в кабинет к генерал-прокурору, но сей, как видно, сведал о его чрезвычайном огорчении, тотчас вскочил с места и прибежал к нему, цаловал даже его руки, прося успокоиться, доказывая, что указ, объявленный им, никакой важности в себе не составляет, что жидовкина клевета ничего не значит. "Нет, ваше превосходительство, я писал указы и знаю, как их писать; то когда велено рассмотреть жидовкину просьбу, то само по себе разумеется, что с меня против оной взять объяснение и решить по законам, стало судить". -- "Но как же этому помочь?" сказал генерал-прокурор.-- "Поедемте со мною к императору, пусть он сам рассудит", сказал Державин. -- "На что так далеко ходить в разбор, говорил Обольянинов, нет ли средства самим нам поправить?" -- "Но записаны ли в сенате, спросил Державин, все вами объявленные высочайшие повеления и собственноручный рескрипт государя императора, которым апробованы дела мои и поступки, бывшие в Белорусской губернии по порученным мне комиссиям, а в том числе и по Лезинскому винокуренному заводу, на которые более трех месяцев жалобы ни от кого не было? Ежели записаны, то как вы могли против государских благоволений поверить такой сумасбродной и неистовой жалобе и по ней докладывать?" -- "Нет, он сказал, благоволения мною вам объявлены, а рескрипт в сенате не записан". -- "То объявите, говорил Державин" или я сам их объявлю прежде, нежели по жалобе жидовки докладывано будет, а когда они запишутся, тогда, наведя о них справку, можете отвергнуть клевету еврейки, не требуя от меня объяснения на оную и не подвергая, так сказать, меня суду с нею". Так и сделали, и еврея, писавшего ей жалобу, приговорили за дерзость на год в смирительный дом.

Очень любопытно основание, по которому Державин полагал, что сенат не должен принимать никаких жалоб на его поступки во время ревизии: ревизия была одобрена, потому нельзя уже заводить никаких дел, относящихся к тому времени. Одобрение и награда, конечно, были даны только на основании сведений о действиях Державина, бывших известными правительству в то время, когда рассматривался его доклад о ревизии; но, разумеется, одобрение этих действий не могло нимало мешать рассмотрению жалоб на другие действия, не бывшие в то время известными правительству. Державин думал не так. Любопытно то, что Обольянинов и другие сослуживцы Державина совершенно сходились с ним во мнении, что просьбу жидовки нельзя уже и рассматривать. Дело не в том, справедлива или несправедлива была жалоба, -- очень может быть, что справедливы слова Державина, называющего ее неосновательной: важны убеждения Державина и его сослуживцев, что жалоб на его действия во время белорусской ревизии нельзя уже и принимать. Державин действовал тут на основании принципа, а не потому, что боялся следствия; ему даже, как видно, жаль было, что для соблюдения законности он принужден был требовать наказания человеку, который, по его мнению, сделал преступление сочинением просьбы для жидовки: при первой возможности он исходатайствовал освобождение наказанному за него еврею.

Заключением воспоминаний Державина о царствовании Павла Петровича служит перечень наград, полученных им в это время. Так же, как и при перечне наград, полученных в царствовании Екатерины, Державин с полным простодушием выставляет, что считал награды недостаточными. Вот этот отрывок:

Он получил от императора Павла следующие награждения: 1) за оду на рождение великого князя Михаила Павловича табакеркою с брильянтами, 2) такую же за оду на Мальтийский орден и 3) крест брильянтовый Мальтийский за сочинение банкротского устава.