Осуждаю постановление: "если государь издает указ, несогласный с мыслями министра, то министр не скрепляет оного своею подписью". Следственно, в государстве самодержавном министр имеет право объявить публике, что выходящий указ, по его мнению, вреден? Министр есть рука венценосца, не больше, а рука не судит головы. Министр подписывает именные указы не для публики, а для императора, во уверение, что они написаны слово в слово так, как он приказал. Громогласная ответственность министров в самом деле может ли быть предметом торжественного суда в России? Кто их избирает? Государь. Пусть он награждает достойных своею милостию, а в противном случае удаляет недостойных без шума, тихо и скромно. Худой министр есть ошибка государева; должно исправлять подобные ошибки, но скрытно, чтоб народ имел доверенность к личным выборам царским.
Барон Корф, по мере возможности, делает возражения против приведенных нами и многих других упреков Карамзина Сперанскому, и мы совершенно согласны с бароном Корфом в том, что общий дух мнений Карамзина неоснователен. Во всей его длинной записке справедливы только следующие слова: "оставляя вещь, мы гоним имена" (т. I, стр. 140). Действительно, реформационными работами Сперанского были изменены только имена, а до сущности управления они не коснулись, потому что едва только были начаты -- и брошены; по своей несоответственности с чувствами и интересами тех самых сил, которыми думал воспользоваться Сперанский для их осуществления. Барон Корф справедливо говорит, что Россия даже и "не узнала" о задуманном тогда "новом порядке вещей" (т. I, стр. 144).
Мы сосредоточили свое внимание на той стороне реформационных планов Сперанского, которая у барона Корфа названа "организационной)". В ней заключается самая сущность намерений Сперанского, и по ней история будет судить о нем. Его намерения преобразовать другие стороны нашего национального быта также имеют великую важность,-- например, он считал нужным изменить наши гражданские и уголовные законы. Но очевидно, что возможность успеха в этих реформах совершенно зависела от успеха работ, называемых у барона Корфа организационными. Характер гражданских и уголовных законов обусловливается духом государственных учреждений, властью которых издаются эти законы. Не успев создать учреждения, Сперанский, конечно, не успел преобразовать ни гражданского, ни уголовного законодательства, и его мысли об этом предмете имеют лишь тот интерес, что служат к определению его личности. Барон Корф свидетельствует, что Сперанский "не давал никакой цены отечественному законодательству, называл его варварским" (т. I, стр. 155). Проект нового уложения гражданских законов был уже приготовлен и отчасти принят государственным советом. Но по удалении Сперанского дело было брошено. Дух его уложения также возбуждал сильнейшее неудовольствие в партии, отголоском которой послужила записка Карамзина "О старой и новой России". Чем возбуждалось неудовольствие этой партии, можно видеть, например, из следующих слов записки Карамзина против гражданского уложения Сперанского:
Кстати ли начинать русское уложение главою о правах гражданских, коих в истинном смысле не бывало и нет в России? У нас только особенные права разных государственных состояний; у нас дворяне, купцы, мещане, земледельцы и пр. Все они имеют особенные права: общего нет, кроме названия русских.
Противники существенных преобразований негодовали, как мы видим, на то, что в гражданском уложении Сперанского проглядывала мысль о правах, одинаковых для всего населения империи. Но с хитрою тактикою делали они гражданскому уложению другой упрек, совершенно иного рода. Сперанский был выставляем за приверженца Франции; его гражданское уложение называли переводом Наполеонова кодекса и поднимали крики, вроде следующих восклицаний записки Карамзина:
Оставляя все другое, спросим: время ли теперь предлагать россиянам законы французские, хотя бы оные и могли быть удобно применены к нашему гражданскому состоянию? Мы, все любящие Россию, государя, ее славу, благоденствие, все так ненавидим сей народ, обагренный кровию Европы, осыпанный прахом столь многих держав разрушенных,-- ив это время, когда имя Наполеона приводит сердца в содрогание, мы положим его кодекс на святый алтарь отечества!..
Барон Корф справедливо говорит, что при составлении гражданского уложения Спзранский был неправ совершенно не тем, что переводил Наполеонов кодекс, а тем, что не хотел замечать разницу сил, которыми надеялся ввести свое уложение, от тех сил, которыми введены были новые гражданские законы во Франции: "он забывал, что во Франции составлению кодекса предшествовало сильное движение в умах, которым возбудилось множество новых идей, и что, при всем том, потребовались годы, покамест этот кодекс созрел. Наш, напротив, являлся одним скороспелым плодом блестящей импровизации" (т. I, стр. 167). Это суждение надобно применить ко всем планам Сперанского. Он совершенно забывал о характере и размере сил, какие были бы нужны для задуманных им преобразований. Потому он не успел исполнить ровно ничего и оказался "мечтателем".
Он держался исключительно тем, что успел приобрести доверие императора Александра Павловича. Он оставался лицом одиноким в придворной и правительственной сфере. Изменить этого не мог бы он никакими усилиями, потому что его намерения совершенно расходились с интересами и мыслями среды, в которую он вдвинулся против ее желаний. Но он вовсе и не заботился о том, чтобы примкнуть к ним. "Сперанский в ту эпоху никогда не собирал у себя знати",-- говорит барон Корф (т. I, стр. 275). Образ жизни его был, по словам барона Корфа, "скромный, тихий, уединенный". Барон Корф продолжает:
Еще во время служения своего в министерстве внутренних дел наперсник Кочубея {То есть Сперанский.-- Ред. } был довольно недоступен. Эта недоступность извинялась многоделием; но сверх того и самая особенность положения Сперанского заставляла его тогда уединяться: он имел все право считать себя выше родовых дворян без заслуг, до равенства с знатными еще не дошел, а между тем своею известностию, быстрыми успехами по службе и высоким просвещением был выведен из ряда обыкновенных гражданских чиновников. Впоследствии, когда император Александр приблизил его к себе, Сперанский, оставаясь попрежнему всегда более работником, нежели царедворцем, почти еще реже стал показываться в свет. Придворные и вельможи обращались с ним лицом к лицу подобострастно, как с фаворитом, но заочно толковали о нем свысока, как о выскочке; он же с своей стороны очень мало в них заискивал, и по своим правилам, и по некоторой гордости, и потому, что все время его было занято.
Барон Корф очень точно изображает отношения, из которых необходимо должна была развиться катастрофа, отнявшая силу у мечтателя, не понимавшего несообразности своих планов с своим положением. Пока еще не успели понять, кто такой Сперанский, пока считали его обыкновенным временщиком, который лишь для прикрытия своих личных расчетов говорит о государственных делах, а в сущности заботится только о себе, пока надеялись, что он станет действовать в обыкновенном духе фаворитов, подбирающих себе связи, пока думали пользоваться через него повышениями и наградами,-- ухаживали за ним, старались оказывать ему услуги, и он держался,-- держался, как видим, только по недоразумению. Но отношения изменились, как только обнаружилось, что он -- не временщик, заботящийся о приобретении клевретов, о своих и их выгодах, что и в действительности он -- такой странный человек, каким каждый выставляет себя на одних только словах; что он в самом деле думает о государственных надобностях и пользах, в самом деле вооружается против недостатков привычного государственного быта и не намерен щадить своекорыстных интересов, вредных для государства. [Барон Корф представляет нам эту перемену с точностью человека, близко знающего подобные дела.]