Лирические стихотворения Шиллера в переводах русских поэтов, изданные под редакцией) Н. В. Гербеля. Часть первая. Спб. 1856 1
Когда идет речь об исторических науках, о том, что настоящее состояние их еще очень неудовлетворительно, все мы начинаем говорить, что материалы еще мало разработаны, но хорошо было б, если б дело ограничивалось только необходимостью подвергнуть материалы исторических наук более внимательной, полной и точной разработке. Нет, не в этом одном состоит дело: самая идея каждой отрасли исторических наук понимается еще слишком узко; нужно не только разработать материалы, нужно расширить границы содержания науки, о какой бы отрасли исторических наук ни должна была итти речь. Возьмем в пример хотя историю литературы. Не будем говорить о том, что до сих пор, вместо истории литературной мысли в обществе, нам дается обыкновенно только обзор произведений, замечательных в художественном отношении; вместо того, чтобы говорить об обществе, о нации, говорится только об исключительных явлениях, каковы гениальные или, вообще, знаменитые поэты,-- то есть делается то же самое, как если бы география, вместо описания страны, в котором равнины, болота, степи, луга занимают гораздо более места, нежели картины горных хребтов, давала нам только описания вершин Монблана, Сен-Готарда и Мон-Сени. Нет, нам нужно знать и такие книги, которые доставляли умственную пищу массе, и Федот Кузмичов скажет нам, какова была умственная жизнь той бесчисленной массы, которая не знала и не требовала другой пищи, кроме его произведений.
Но оставим в стороне это требование, к принятию которого слишком мало еще приготовлены понятия современных исследователей. Положим даже, что история литературы должна говорить нам только о писателях замечательных в художественном отношении, пренебрегая, как пренебрегает теперь, книгами, доставляющими чтение огромнейшему числу грамотного населения. И с этою уступкою все-таки мы не дошли еще до того, чтобы находить удовлетворительно широкими нынешние границы истории литературы. Теперь она почти исключительно занимается только оригинальною литературою, не обращая почти никакого внимания на переводную. Это было бы совершенно справедливо, если бы история литературы должна была представлять не рассказ о развитии литературных понятий народа, а простой список людей известной нации, прославившихся в литературе. Правда, переводчики редко приобретают знаменитость, а часто и вовсе не бывают литераторами в настоящем смысле слова,-- но что ж из того? Никто и не просит историю литературы говорить о переводчиках -- пусть она говорит о переведенных произведениях,-- ведь наука имеет предметом факты, и какой бы стране, какому бы народу ни принадлежал человек, от которого ведет начало литературный факт, о факте все-таки должна говорить история того народа, на жизни или понятиях которого отразился этот факт. Ведь пароходы американское изобретение, а говорит же о них английская статистика, потому что они перешли и в английскую жизнь; паровозы английское изобретение, а говорит же о них французская статистика. Так и Байрон, если только переводы его произведений имели, положим, на французскую публику не менее влияния, нежели, например, произведения Шатобриана или Ламартина, должен занимать собою историю французской литературы не менее, нежели Ламартин или Шатобриан. Мы говорим не о произведениях французских подражателей или последователей Байрона,-- нет; о самых произведениях Байрона во французском переводе.
Вообще надобно принять за правило, что если история литературы должна рассказывать о развитии общества, то ей следует обращать одинаковое внимание на факты, имевшие одинаково важное значение для этого развития, какой бы нации, какой бы литературе ни принадлежало первоначальное появление этих фактов.
Переводная литература у каждого из новых европейских народов имела очень важное участие в развитии народного самосознания или (чтобы говорить определительнее, заменим другим выражением эту обиходную фразу, слишком часто ведущую к недоразумениям) в развитии просвещения и эстетического вкуса. Потому историко-литературные сочинения только тогда не будут страдать очень невыгодною односторонностью, когда станут на переводную литературу обращать гораздо больше внимания, нежели как это обыкновенно делается теперь.
Есть некоторое извинение для такой односторонности, когда дело идет об истории литератур, очень развитых, богатых силами, литератур, в которых иноземные влияния тотчас выражаются подражаниями, по своему относительному достоинству занимающими в литературе, принимающей влияние, такое же место, какое принадлежит оригиналам этих подражаний в литературе, от которой исходит влияние.
У нас до сих пор было не так. Участие иностранных литератур в развитии нашего эстетического вкуса производилось преимущественно чистыми переводами. Исключение разве за одним байроновским направлением, которое отчасти в Пушкине, отчасти в Лермонтове имело у нас достойных представителей,-- между тем как самого Байрона мы знали очень мало. Можно прибавить еще, что начавшееся от Вальтера Скотта направление имело у нас также представителей, заслуживших любовь публики,-- но, тем не менее, романы самого Вальтера Скотта были у нас распространены гораздо более, нежели достойные внимания оригинальные романы того же рода. Об остальных иноземных писателях надобно решительно сказать, что если они действовали на нас, то исключительно прямым, а не косвенным образом,-- действовали только переводами, решительно не имея у нас достойных последователей. Монтескье, Вольтер, Руссо, Шиллер, Гете, Диккенс -- все эти писатели имели, или имеют, участие в нашей умственной жизни исключительно через переводы.
Огромную важность имеет у нас переводная литература. До самого Пушкина она была несравненно важнее оригинальной. Да и теперь еще не так легко решить, взяла ли над нею верх оригинальная литература. Как ни высоко ценим мы значение Гоголя, но мы колеблемся, можно ли сказать положительным образом, чтобы иностранные писатели имели на развитие литературной мысли в русском обществе менее влияния, нежели творец "Ревизора" и "Мертвых душ". Гоголь кровный, родной нам, его содержание ближе к нам,-- прелесть его рассказа непосредственнее чувствуется нами,-- все это так, мы любим его живее и сильнее. Но содержание чужих гениальных писателей,-- что делать, надобно сознаться,-- шире; художественная форма их произведений,-- и в этом надобно сознаться,-- совершеннее; они стоят дальше от нас, но фигуры их колоссальнее; мы не с такою кровною любовью подчиняемся их мысли, но если на стороне Гоголя наше субъективное сочувствие, то на стороне их превосходство объективного величия и совершенства,-- и на чьей стороне перевес влияния, трудно решить2.
Если таково отношение оригинальной и переводной литературы теперь, после Гоголя, когда оригинальная литература получила развитие несравненно высшее и сильнейшее, сравнительно с прежним, то до Гоголя, и особенно до Пушкина, когда оригинальная наша литература была еще очень слаба, переводная литература имела над нею решительный перевес. Если вникнуть в дело беспристрастно, то, кажется нам, едва ли можно не притти к заключению, что до Пушкина, в истории нашей литературы, переводная часть почти одна только имеет право считаться истинною питательницею русской мысли3.
При случае мы подтвердим это мнение подробным разбором фактов, а теперь укажем пока на один пример, представляемый книгою, заглавие которой мы выписали. Поэзия Шиллера как будто родная нам, а между тем у нас не было ни одного замечательного оригинального поэта в этом роде. Произведения Шиллера были переводимы у нас4 -- и этого довольно, чтобы мы считали Шиллера своим поэтом, участником в умственном развитии нашем. Чувство справедливой благодарности понуждает нас признаться, что этому немцу наше общество обязано более, нежели кому бы то ни было из наших лирических поэтов, кроме Пушкина.