Очень наивны кажутся после этого предположения, что сближение с Западной Европой могло иметь дурное влияние на нашу нравственность.
По крайней мере, не из Западной Европы перешло к нам очень игривое устройство, которое до недавнего времени сохраняли в столицах (а в иных провинциях, говорят, сохраняют и до сей поры) торговые бани, в которых [все -- и] мужчины и женщины моются вместе, -- это [прекрасное] устройство подробно описано путешественниками, прибавляющими рассказы о различных виденных ими случаях самого наглого цинизма со стороны женщин, которые вовсе не принадлежали к записным жертвам порока. Кто читал хотя что-нибудь о Востоке, тому ясна связь этих фактов с гаремною жизнью.
Не нужно ничего говорить о том, какой характер имели семейные отношения при подобной обстановке. Не будем распространяться о суровости отношений отцов к детям, хозяев к домашней челяди, мужей к женам, -- тем более, что слишком ясные следы этих привычек сохранились до сих пор. Но кстати заметим, что у Герберштейна есть анекдот, подтверждающий давность знаменитого преданья, будто, по мнению русских жен, муж мало любит жену, если мало бьет ее. Герберштейн говорит, что у него был в Москве знакомый кузнец, немец Йордан, который женился на русской. Этот почтенный кузнец однажды рассказывал сам Герберштейну, что до сей поры не бил своей жены, а теперь начал бить. "Зачем же?" -- спросил Герберштейн. -- "Да она все тосковала, и наконец сказала мне, отчего тоскует: думает, что я не люблю ее, потому что не бью". В простом народе до сих пор вы всегда можете услышать подобный рассказ. Несмотря на всю неправдоподобность предположения, что может человек измерять степень любви силою побоев, невозможно сомневаться в том, что это соразмерение действительно существовало: если бы Герберштейн сам выдумал приводимый им анекдот, но ведь не из Герберштейна же узнали о неразрывности любви супружеской с побоями те простолюдины, от которых вы слышите подобные рассказы. Надобно также вспомнить изречение, столь часто повторяемое нашим народом "кого люблю, наказую", и пословицу "жену люби как душу, трепи как грушу" и т. д., и т. д. Кстати, бывали иногда, люди, которые считали клеветою или непониманием [русской символистики] уверение иностранных писателей, что знаменитый элемент наших свадебных обрядов -- плеть, по смыслу народного обычая вручается мужу не для одной аллегории, а для серьезного употребления [кроме фактов сохранившегося до сих пор быта, подтвердим серьезное значение свадебной плети следующими строками Кошихина из описания царской свадьбы: "И протопоп, устрояся во одеяние церковное, начнет их венчати по чину; а по венчании подносит им из единого сосуда пити вина французского красного, и снимет с них церковные венцы и взложат на царя корону. И потом протопоп поучает их, как им жити: жене у мужа быти в послушестве и друг на друга не гневатися, разве некие ради вины мужу поучити ее слегка жезлом". Впрочем, мы ошиблись: здесь не плетка, а жезл, потому и свидетельство Кошихина нейдет к делу].
О церемониях свадебного пира и т. д. с их циническими подробностями относительно состояния невесты мы не говорим,-- не говорим и вообще о церемониях и обрядах домашней жизни наших предков, -- восточный характер всего этого так и режет глаза своею решительною несообразностью с основными качествами славянского характера. Коренной славянский смысл их совершенно закрывается чисто азиатскою формою, в какую облеклись они.
Все путешественники говорят об удивительной недоверчивости русских, не к иностранцам только, но также и друг к другу -- она очень натуральна была при всеобщих беспорядках и отсутствии безопасности, -- хитрить и притворяться было делом необходимости.
О торговых людях Герберштейн говорит: "Они очень строго требуют исполнения всех условий со стороны того, с кем имеют дело, но сами стараются не исполнять никаких обещаний и обманывать всячески. Раз я попросил одного боярина купить мне шубу,-- как только узнали об этом торговцы, тотчас же сбежались к нему, предлагая поделиться с ним частью барыша, если он устроит дело повыгоднее для них. Вообще русские торговцы запрашивают за товар в десять и двадцать раз больше настоящей цены; но притом и сами так плохо знают цену многих вещей, что часто платят за вещь в десять раз больше, нежели она стоит". То же говорят Петрей, Мейерберг и Корб. "Русские, -- рассказывает Петрей,-- обыкновенно просят 10 или 12 талеров за вещь, которую потом уступят за полгульдена. Это они делают потому, что находятся незнающие покупщики, дающие 30 или 40 талеров за вещь, которая не стоит больше 10. Чтобы обмануть такого покупщика, сговариваются четверо или пятеро плутов. Только что входит покупщик, является будто посторонний человек, один из числа шайки, и дает за вещь гораздо больше цены, предложенной покупщиком,-- если удастся обмануть его этою уловкою, и он дает больше, соумышленники делят барыш и смеются над глупцом. В торговле отец не верит сыну, сын отцу". "Единственное средство не быть обмануту в торговом деле с русскими, -- говорит Мейерберг, -- состоит в том, чтобы отдавать деньги не иначе, как взяв уже вещь в руки". Мастеровые были похожи на торговцев.
Бережливость русских путешественники хвалят; по их словам, расточительность была неизвестна нашим предкам; замечают также и их щедрые милостыни нищим, которых от того развелось бесчисленное множество.
О продажности суда и администрации, о взяточничестве воевод и подьячих и т. д., и о том, что всякие строгости к искоренению взяточничества оставались совершенно бесполезны, мы ничего не говорим -- это факт известный, притом же он и не входит в план нашего извлечения, ограничивающийся одними частными отношениями частных лиц.
Какое заключение следует из всего этого обзора? По нашему мнению, то самое, какое делает Мейнерс:
"Как бы ни судили мы о настоящем нравственном состоянии русских, но должно согласиться, что в прежние времена они были гораздо в худшем состоянии; что у русских теперь, и в высших сословиях и в простом народе, исчезли многие дурные черты старого времени и приобретены многие хорошие качества, которых недоставало их предкам. В будущем нравы, конечно, еще улучшатся, при улучшении внутреннего управления и воспитания и при распространении образованности, и мало-помалу будут истребляться в народе все дурные наклонности. Но для этого необходимо им не ослеплять самих себя насчет своего состояния" (Meiners, Vergleichung etc. I, 295--296).