Эта забавная тирада, вся составленная из фантазий автора, принимаемых им за факты, так курьезна, что мы приводим ее в подлиннике.
Что за прелестная самоуверенность, что за проницательная сообразительность, и "акое точное знание фактов не только настоящих, но и будущих! Nous nous croyons authorisés à affirmer {Мы считаем себя в праве утверждать. -- Ред. }, т. е. это, дескать, не наши предположения, это, дескать, факт, о котором сообщены нам, от кого надлежит, положительные сведения,-- да это прелестно! "Граф Панин, si je suis bien informé {Если я правильно осведомлен. -- Ред. } думает так-то и вот так-то", т. е. я, дескать, не так себе, не кто-нибудь, не такой человек, которому известны проекты и предположения министров,-- это очень хорошо, зато и министры, с мыслями которых наш предвещатель так коротко знаком, награждаются от него лестным для них из таких уст одобрением, что, дескать, они люди просвещенные, и sont des dignitaires éclairés {Просвещенные сановники. -- Ред. }, впрочем, вы знаете, иначе н нельзя: ну, вечером с ними встретишься, они читали мою статью,-- неловко не выразиться любезным образом о своих хороших знакомых. Жаль только, что при этом вспоминается, как Иван Александрович 2 в Петербурге ".всякий день бывал на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, немецкий посланник и я". Вот, вероятно, тоже хорошо знал министерские проекты, тоже мог сказать: Je me crois authorisé à affirmer {Я считаю себя в праве утверждать. -- Ред. }.
На чем вся эта перспектива основана? Да просто на том, что одному русскому юристу вздумалось познакомить русскую публику с юридическою книгою, вышедшею в Германии, и он поместил в одном из наших журналов статью, пересказывавшую содержание этой книги, написанной, само собою разумеется, без всякого помышления о России. После этого, значит, если в другом журнале будет помещено извлечение из какой-нибудь французской книги о кофейных деревьях, а в третьем -- из английской книге о портере, то я также могу me croire authorisé à affirmer {Считать себя в праве утверждать. -- Ред. }, что министр внутренних дел думает разводить кофейные плантации в Вологодской губернии, а министр финансов -- винокурение заменить выделкою портера?
И какие размышления пристроились к столь основательным известиям,-- и то, дескать, хорошо, что являются подобные статьи, потому, что они приготовляют общественное мнение к пониманию пользы, приносимой реформами,-- оно правда, такие статьи очень хороши и полезны, но кто вам сказал, что общественное мнение не приготовляется и т. д. -- да разве общественное мнение уже не готово к пониманию пользы и т. д.? Неужели оно у нас находится еще в таком "прискорбном положении", что не будь статьи в том или другом журнале, так общество ничего и не знало бы, и не думало бы, и не понимало бы? Напрасно вводить Европу в такое заблуждение, напрасно выставлять нас ей в таком ребяческом виде, будто бы нас нужно приготовлять даже к тому, что 2X2 = 4. Что подумает о нас Европа, если поверит этой статье? Подумает, что мы дикари, которые сам" еще не имеют понятия о вещах, которые в образованном обществе для ребенка ясны. Когда вводилось в армию нарезное оружие, вводилась гимнастика, когда уменьшалась огромная численность армии, может быть, и тут надобно было предварительно подготовлять общественное мнение к пониманию пользы этих реформ,-- или и без журнальных статей все к ним были готовы?
Но главное: какое понятие вы даете Европе о нашем государственном состоянии? Будто бы у нас и судопроизводство находится в "прискорбном положении", и "суды слабы" и т. д., и т. д.,-- да неужели это в самом деле правда? И будто реформы, вами предвещаемые, в самом деле уже так "безотлагательно необходимы" и "неизбежны", как вы говорите? Ну, что подумает о нас Европа, увидав, что ваши предвещания не сбываются? Хорошо ли будет, если она скажет, что у нас не исполняется необходимое и даже избегается неизбежное? К чему вводить и нас в такой стыд, и Европу в такое заблуждение ради красного словца, да из желания намекнуть, что мы-де уж "свой вист составили, министр иностранных дел, французский посланник, немецкий посланник и я", и что потому планы и намерения правительства мне хорошо известны? К чему толковать Европе, что правительство принимает меры, которые принимать оно, быть может, и не считает нужным, хочет удовлетворить реформами потребностям, которые, быть может, оно и <не> находит еще столь безотлагательными и нуждающимися в удовлетворении?
Невыгодно положение, в которое ставят нас перед Европою такие посредники; невыгодно положение, в которое ставят они и Европу: если она поверит им, она будет введена в совершенное обольщение. А с другой стороны, как же и не поверить? Ведь пишет человек из Петербурга, уверяет, будто все знает, что делается в Петербурге, обвиняет в незнании других публицистов, пишущих о России -- вы-де все ничего не знаете, я один достоверен, и je me crois authorisé à affirmer... Ну, как не поверить? А попробуйте поверить, он вам таких вещей наговорит, что вы подумаете, будто ныне Петербург уже не на Неве, а <на> какой-нибудь Темзе или Шельде стоит.
Кто же после этого виноват, если Европа иногда ошибается в своих мнениях о нас? Не мы ли сами беседуем с нею так, как Иван Александрович Хлестаков беседовал с своими гостеприимными хозяевами? Благо он из Петербурга, а те не бывали в Петербурге, стало быть, можно дать разгул фантазии].
Впрочем, как нас осуждать за то, что мы Европу иногда желаем морочить, когда мы и сами себя морочим очень часто. Например, разве мы не уверяли себя в том, что г. Щедрин все наши язвы исцелил,-- или если еще не совсем исцелил, так исцелит, нужно только еще третий томик "Губернских очерков" написать, и обратятся на путь добродетели и бескорыстия те немногие грешники, которые не покаялись и не исправились от двух первых томиков? Так н кажется, будто слышишь слова Плюшкина: "Ведь словом хоть кого проймешь. Кто что ни говори, а против душеспасительного слова не устоишь". У нас есть привычка все вопросы разрешать таким образом, все недостатки исправлять словами, все обязанности взваливать на общественное мнение, которое будто бы всему поможет разговорами. В прошлом месяце, например, в двух или трех изданиях разбиралось дело о том, почему у нас все живут выше своих средств, объяснялось, как это дурно -- и приискалась какая же тому причина? -- видите ли, опять виновато общественное мнение, зачем-де оно не преследует людей, которые по уши лезут в неоплатные долги или для сведения концов с концами прибегают к дурным средствам для увеличения доходов? Но что это за наивность! Человек, который живет богато, во всяком обществе, не у нас одних, пользуется большим уважением, нежели живущий бедно, такова уж человеческая натура. Еще нашли причину и лекарство: это, дескать, все происходит от тщеславия, от суетности, от желания показать, что и я не хуже других,-- надобно вам живущим выше своих средств исправляться от тщеславия и суетности,-- тоже хорошее средство, жаль только опять, что подавлять в себе тщеславие каждому из нас гораздо труднее, нежели давать ему простор,-- если бы подавлять в себе слабости было легко человеку, и предметов для моральных рассуждений давно не было бы на свете, никаких ни слабостей, ни пороков не существовало бы на земле, и каждый вокруг себя видел бы все одних только Цинциннатов. Нашлось и еще средство: зачем-де богатые живут роскошно? Это все их пример вводит в грех, все за ними тянутся люди, живущие не по средствам. Пусть богатые подадут пример скромного образа жизни, и все пойдет хорошо. Да, недурно; жаль только, что богатому нет ровно никакой приятности не пользоваться своими средствами для доставления себе богатств и развлечений. У вас есть средства ездить в карете,-- что ж вам за радость ездить на дрянных извощичьих дрожках? И сидеть неудобно, и простудиться можно, и ветер и дождь бьют в лицо, и платье портится. И притом, уж если на то пошло, лучше роскошничать, нежели быть Плюшкиным. Да и что ж вы дурного делаете, если вы, богатый человек, живете богато? Ведь вы живете по своим средствам, и я вовсе не следую вашему примеру, если я, человек бедный, роскошничаю,-- я! мот, а вы не мот, и обвинять вас за меня несправедливо. Не лучше ли было бы посмотреть, чем поддерживается слабость, на которую мы жалуемся. Человек живет выше своих средств для удовлетворения своему тщеславию,-- но ведь берет же он откуда-нибудь деньги? Он их или занимает и не платит долгов, или грабит. Вот в этом-то и корень зла. Если грабить будет нельзя, да и увертываться от уплаты долгов или от тюрьмы тоже, тогда и не на что будет жить выше своих средств. И откуда является расточительность? Из незнания цены деньгам,-- а кто не знает цены им? Тот, кто получает их задаром, без труда,-- трудовая копейка не пойдет никогда на мотовство. Так не лучше ли, вместо рассуждений о тщеславии и общественном мнении, говорить о том, каким бы образом устроить, чтобы доход каждого был вознаграждением за его труды, а не плыли к нему в руки тысячами ни за что, ни про что; каким бы образом никто не мог отвиливать от законных взысканий [а тем менее мог бы грабить]. Вот это вещи действительно удобоисполнимые и действительно полезные, а моральные рассуждения о том, что "против душеспасительного слова не устоишь" и что общественное мнение должно пренебрегать богатствами,-- все они превосходны, ню ровно ни к чему не ведут. Те самые, которые рассуждают в нравственном тоне, иногда сознают недостаточность предлагаемых ими средств. Например, по поводу статей в "Московских ведомостях" "о том, отчего всякий желает жить выше своих средств" 3, г. А. Рский в "Кавказе" говорит:
"Общество сильно сознает свои недостатки; везде проявляется потребность воздуха, света, правды и уничтожения предрассудков и тьмы. Казалось бы, что прямым последствием такого сознания должно быть то, что общество вдруг откажется от всех своих дознанных недостатков и будет жить новою лучшею жнзнию; но ничуть не бывало: ему, как и каждому отдельно взятому лицу, несмотря на твердое убеждение в противозаконности и гнусности своих поступков, трудно отказаться от них, потому что они в сердце общества глубоко пустили свои корни и сроднились с ним. А потому, когда такое общество, сознавая вполне все свои слабости и недостатки, не думает бросать их, то для искоренения этого всеобщего недуга, этих недостатков, необходима борьба, напряженное и продолжительное усилие благородных умов, дабы совладать с невежеством и предрассудком; необходимо все слабости и пороки общественные, говоря словами одного известного нашего литератора, "уловлять в известную данную минуту и казнить их, предавая на всеобщее посмеяние, на всеобщий позор, прочувствовав их скорбным сердцем, так, чтобы в смехе автора, как прекрасно выразился Гоголь, слышались слезы". Вот одно из подручных средств к исправлению общества от тех черных пятен, которые оно, по собственному произволу, носит на себе и по настоящее время. Это труд не маловажный: его покончить сразу и как-нибудь нельзя. Тут нужны таланты, которые бы своими убеждениями сильно подействовали на общественное мнение и чтобы эти убеждения их получили полное значение в обществе. Гениальному нашему поэту-художнику, который "ведал Русь и жизнь ее глубоко", много оставалось еще исчерпывать у общества вредные его соки: смерть прекратила благородные, добровольно предпринятые нм труды на пользу общества. Нашлись, впрочем, благодаря судьбе, ревностные и даровитые его последователи, которые всему вредному стараются дать публичность, гласность, чтобы мало-помалу укрепить общественное мнение, навесть его на прямой, истинный путь и "дать ему ту необходимую мощь и, наконец, то единственное оружие, которыми оно будет вооружаться и преследовать все нечистое, злое, враждебное духу добра и истины. И тогда только мы будем на дороге к свету и истине, пока одинокий чей-нибудь голос не сольется с голосом! целого общества. Да, мы от души желаем и ждем переворота к лучшему в настоящей общественной нашей жизни: ждем, наконец, того времени, когда исчезнет это пагубное соревнование в роскоши, это желание не отставать от общества, потому что так, говорят, принято; горестное соревнование,, растраивающее благосостояние семейств".
Хорошо, но с чего начинает сам автор? С того, что общество уже в настоящее время сильно сознает свои недостатки и, однако же, не отказывается от них. Если так, литературные ли таланты тут нужны? Что они могут сделать своими произведениями? пробудить общественное сознание; но ведь оно уже сильно пробуждено, стало быть, так называемые "усилия благородных умов" уже сделали свою долго дела, и если дело еще не совершилось, то не за "усилиями благородных умов" остановка, не от них уже зависит продолжение и совершение предпринятого ими. А все-таки, вы думаете, что одних этих усилий достаточно, все-таки, ничего не желаете, кроме появления "талантов, которые предавали бы на всеобщий позор" и т. д. -- да это ведь уж сделано и не произвело никакого изменения в слабостях и пороках; какое же основание вы имеете не только "желать" (желать всего хорошего -- как не желать, всякий желает), но и "ждать" изменения "к лучшему в нашей общественной жизни"? Разве жизнь в словах, а не в делах? Инстинктивно чувствует это сам автор: он ждет и чувствует, что не имеет основания ждать, пока основанием надежд служат только "усилия благородных умов", то есть "талантов, последовавших за Гоголем", и потому-то, как бы думали вы, чем заключается его статья? Вот чем: