"Для осуществления идеи о "Литературном фонде" и пособиях, из него проистекающих, мы не имеем препятствия ни в духе партий, ни в разъединении между, людьми, сочувствующими делу просвещения. В России нет ни вигов, ни ториев, между русскими литераторами не существует никаких преград к дружному действию на общую пользу: мало того, огромная и самая даровитая их часть тесно связана между собою и годами труда, и одинаковым стремлением к доброй цели. Есть у нас круги, особенно тесно слившиеся вследствие однородных взглядов, жизни в одном городе, общего труда в одном и том же издании; но эти круги в сущности нисколько не враждебны другим кругам литературного русского мира. Лучшее доказательство всего, нами сейчас сказанного, находим мы хотя бы в русской журналистике, которая в настоящее время сосредоточивает в себе всю литературу. Все главные органы нашей журналистики ведутся с одинаковым чувством достоинства, все чужды духа исключительности или дерзкой нетерпимости, и это чувство приличия так сильно с некоторого времени, что малейшее от него отклонение, малейшая журнальная побранка, поднятая из корыстных целей, всюду встречается с негодованием, мало того, с презрением. В мелких или отсталых изданиях иногда встречается противное, но какой авторитет, какой кредит имеют в нашей литературе издания подобного рода? Мало того, дух дружелюбия и согласия -- так необходимый русским просвещенным людям -- начинает проникать в круги самых незначительных тружеников, сказывается во всем направлении их деятельности, во всей сущности их взглядов. Повторяем еще раз, русская современная литература находится в самом счастливом положении относительно того предприятия, о котором мы теперь беседуем с читателем".

Дай бог, чтобы это было так. Но во (всяком случае мелкие личные несогласия должны быть отброшены в сторону, когда представляется возможность соединиться для дела, которое принесет пользу не одним нуждающимся литераторам, но и может возвысить положение всей литературы, выказав ее деятелей с безукоризненно благородной стороны перед глазами многочисленных хулителей литературы и всех ее подвижников, дав этим столь много оскорбляемым людям хотя какую-нибудь опору для дружного противодействия нападениям, равно вредящим каждому из нас. Напрасно мы стали бы успокаивать себя надеждою, что в самом деле все думают о русских литераторах так, как справедливо думает о них автор статьи, из которой мы делаем выписки,-- доказывая, что комитет, который бы распоряжался суммами "Литературного фонда", легко составить из людей, заслуживающих полного доверия, он говорит:

"В свете самом изящном мы беспрестанно видим людей, о нравственности которых никто не может сделать верного заключения: так неясна репутация этих людей, так изобилуют противоречиями самые беспристрастные о них отзывы. И в больших городах, и в отдаленных уездах России мы без удивления видим хороших людей, сжившихся и ужившихся с людьми нравственно безобразными, видим благородные личности, против которых идет общий отзыв, и особ порочного свойства, пользующихся ото всех непритворным уважением. В кругах, составляющих настоящее литературное общество Петербурга и Москвы, не встретим мы ничего подобного. По гласности, которая неразлучна с положением известного писателя, по участию, которое принимают в его личности люди проницательного ума и тонкого развития, этот писатель постоянно подвергается общему суду своего круга, и укрыться от такого суда он не в состоянии. Он поневоле напоминает римлянина, желавшего жить в стеклянном доме, с той только разницей, что он, может быть, и не желает, но обязан жить в таком доме, благодаря своей известности. Жизнь подобного рода не всегда легка, и многие люди ее не выдерживают, но зато писатель, ее выдержавший с честью, выдержит какой угодно суд, какое угодно искушение. Круг его товарищей может менять свое мнение о литературном его значении; но мнение, составленное о нем как о человеке, не изменится до той поры, пока он сам не даст к тому повода. Общий суд наших лучших учено-артистических кругов (мы не говорим о кругах подземных и всеми признаваемых такими) строг, взыскателен, но справедлив как нельзя более. Все действия лица, ему подлежащего, действия самые сокровенные, давно известны, обсуждены и сведены к одному знаменателю. Кого этот суд признал дурным человеком, тот в самом деле человек нехороший; кого он признал шатким и ненадежным, тот ненадежен в самом деле, хотя бы десятки светских кругов приходили в восторг от его достоинств. Кого признал он за честного и правдивого человека, тот уж не обманет ничьей доверенности и всегда будет истинным рыцарем во всех делах своей жизни. Таких-то людей великой честности и должен держаться распорядительный комитет "Литературного фонда", их советом и содействием должны дорожить учредители предприятия. Без всякого преувеличения мы можем сказать, что подобных лиц нетрудно отыскать в литературном круге обеих столиц, стоит только прислушаться к общему суду литераторов и затем ввериться ему с полной готовностью".

Доверием должны пользоваться писатели, которых уважает публика, имеющая полную возможность хорошо знать, каковы мысли и правила этих людей,-- что может быть очевиднее этой простой истины, а между тем, как часто встречаешь людей, никак не желающих допустить, что писатели имеют право на доверие, если внушают его тысячам и десяткам тысяч образованнейших и проницательнейших людей. И сколько хорошего было бы сделано очень легко, сколько зла было бы предотвращено, если бы эта истина не отвергалась по такому странному предубеждению. Но есть люди, которые готовы доверять кому угодно, только не человеку, заслужившему уважение и доверие всех порядочных людей в своем отечестве. Удивительно сложились понятия некоторых людей; они воображают в своем простодушии, что если земля до сих пор еще не перевернулась вверх дном, так единственно благодаря тому, что они не верят в писателе ни прямодушию, ни желанию добра, ни знанию средств к достижению добра. Бедные, они вечно воображают себя о страшной опасности; сни думают, что мысль, просвещение непременно должны быть враждебны им! Впрочем, нельзя и претендовать на них за такую странную ошибку: человек натурально предполагает, что тот, кого он не любит, кому старается вредить, и сам платит ему за вражду враждою. Бедные, где ж им, при их неразвитости, понять, что просвещение стремится к целям гораздо высшим, нежели вопросы о личностях; что оно стремится принесть добро равно и врагам, как друзьям своим, что писатель говорит о злоупотреблениях только для того, чтобы предостеречь от вреда, приносимого злоупотреблениями не тому одному, кто терпит от них, но еще больше тому, кто их делает или терпит, по слабости или незнанию. Взяточники умнее этих людей и лучше их понимают в чем дело. Они не думают, что, например, г. Щедрин хочет их личной погибели, хочет, чтобы они, как люди, потерпели какой-нибудь вред; они знают, что когда исчезнут злоупотребления, то не только людям, с которых прежде брались взятки, но и им, бывшим взяточникам, лучше, привольнее и спокойнее будет жить на свете, нежели ныне, когда они берут взятки. Да, класс людей, обвиняемый во взяточничестве, знает, что его собственная выгода, как выгода всех других классов общества, требовала бы уничтожения возможности или надобности брать взятки; зачем же оскорбляются я тревожатся его рассказами люди, о которых даже и не упоминает он, которых он не касается не только словом, даже мыслью? Причина, как мы сказали, в невежестве этих людей в незнании того, что известно даже подьячему старых времен: они так мало развиты, что не в состоянии отличить речи о деле от речи о личности, не в состоянии понять, что есть разница между злоупотреблением и порядком, что при уничтожении злоупотребления люди могут оставаться неприкосновенны,-- они никак не могут понять, что можно желать чего-нибудь хорошего, не желая вреда лично им, жалкие люди! Жалкие потому, что напрасно мучат себя страхами, ровно "и на чем неоснованными, кроме их собственного незнания; жалкие потому, что выбиваются из сил, стараясь спастись от опасностей, которые существуют только в их ребячески пугливом воображении. Скажите, какое чувство возбуждается видом человека, который принимает медика за отравителя, принимает людей, желающих ему здоровья, заботящихся о его счастии, за врагов, жаждущих его погибели, который в своем семействе робко наблюдает за каждым жестом, ежеминутно ожидая какого-то предательского удара, который в каждой чашке чаю боится выпить яд,-- в такую странную галюцинацию впадают некоторые при слове "литература". Галюцинация -- вот истинное определение противоестественного настроения их духа. Жалкие люди!-- быть может, они вредят другим, но еще более вредят они самим себе.

Впрочем, и то оказать, как не приходить многим в нечто подобное гидрофобия при слове "литература", когда есть люди, которых приводит в подобный трепет даже слово "грамотность"? В этой книжке "Современника" читатель видел статью г. Карновича против мнений, впасть в которые имел несчастье г. Даль4. Грустно думать, что человек, умеющий говорить на наречии чуть ли не каждого уезда Русской империи, как истый туземец, собравший от народа чуть ли не 40 000 пословиц, так мало знает нужды нашего народа. Но утешительно, по крайней мере, то единодушие, с которым десятки голосов раздались против его опасного заблуждения. Как новое свидетельство неудовольствия, возбужденного во всех благомыслящих людях мнениями г. Даля об этом предмете, мы помещаем здесь небольшое письмо, полученное нами на-днях. Статья г. Карновича же нуждается в дополнениях, да это письмо и не может назваться дополнением к ней,-- оно даже и написано вовсе не для печати,-- оно просто прислано к приятелю от приятеля, возмущенного чтением статейки г. Даля, и тот, к кому оно было адресовано, переслал его нам с своею заметкою, вызванною тем же чувством. Оно кажется нам интересно, как одно из бесчисленных доказательств, что не в Одной печати ведутся жаркие толки о вопросах, занимающих собою литера торов.

Письмо к г. А. С. З.5 по поводу "Заметки о грамотности" г. Даля, напечатанной в 245 No "С.-Петербургских ведомостей".

"Рассуждать о пользе грамотности вообще и о том, пора ли заботиться о распространении ее между нашими крестьянами, я считаю излишним: то и другое в настоящее время осязательно для каждого. Не стану также говорить о несвоевременности появления статей против грамотности -- мрако-любцев у нас еще много. Но долгом считаю выразить мое удивление, что подобные статьи появляются с подписью г. Даля, и притом, как видно из собственных слов его, вследствие искреннего убеждения. Последнее обстоятельство невольно, без всякого желания оскорбить г. Даля, возбуждает вопрос: с которого времени и под какими влияниями могли развиться у него такие убеждения? Факты, приводимые им, слишком шатки и ничтожны: они не только не могут служить основанием убеждений, но даже сами собой опровергаются. Не пишут у нас ничего, доступного крестьянским понятиям, не потому, что нечего писать, а потому, что некому читать. Не предметы потребления возбуждают потребности, а потребности рождают предметы потребления. Истина эта так стара, что было бы странно предполагать незнание ее в таком писателе, как г. Даль, и гораздо естественнее, что он почему-то не хочет знать ее. Лишать же средства к просвещению умственному и нравственному, которое решительно невозможно без грамотности (так как примеры никогда и никого не научили и способны только к развращению), потому только, что средством этим могут злоупотреблять, было бы просто безрассудно: после этого можно будет, пожалуй, сказать, что нам рано еще иметь и законы,-- ведь злоупотребляют же ими подьячие!.. Наконец и последний, самый неопровержимый, по мнению г. Даля, факт, что о течение десяти лет из 500 крестьян, выучившихся грамоте в девяти сельских школах, "находящихся у него под рукою", 200 человек сделались известными негодяями, также ничего не доказывает: г. Даль не пояснил нам, действительно ли грамотность была причиною их развращения и не кроется ли причина развращения их в неудовлетворительном устройстве школ или в дурном надзоре за обучающимся? Не мешало бы г. Далю поглубже вникнуть в этот вопрос и объяснить публике приводимый им факт.

"Г. Карнович в своей статье: "Нужно ли распространять грамотность в русском народе", так ясно доказал г. Далю (иные и нуждались в этих доказательствах) необходимость грамоты для крестьян, что всякие разглагольствования о неуместности ее становятся решительно невозможными; упорство же г. Даля невольно заставляет вспомнить слова покойного Гоголя: "Иной и почтенный, и государственный человек, а на деле выходит совершенная Коробочка. Как зарубит что себе в голову, то уж ничем его не пересилишь, сколько ни представляй ему доводов, ясных как день, все отскакивает от него, как резинный мяч отскакивает от стены".

А. Сапожников,

Г. Холм, 1857 г., ноября 20 дня".