Полянский (продолжает ходить, не слушая, останавливается после некоторой паузы и быстро спрашивает). Что?
Востронюхов. Просил о позволении привести Вукола Пантелеича, Аркадий Тимофеевич, чтобы удостоить его чести вашего знакомства. Он теперь сидит у нас.
Полянский. Какого Вукола Пантелеича?
Востронюхов. Нареченного моего зятя, Аркадий Тимофеевич.
Полянский. А! Нет, Прохор Маркелыч: зачем же ему знакомиться со мною, когда я завтра уезжаю?
Востронюхов. Это большого ума человек, Аркадий Тимофеевич. Я сам не могу пожаловаться на бога, чтобы родился дураком, -- и не мало видел на своем веку, -- недаром прожил на свете пятьдесят лет, двадцать лет буфетчиком был у Ивана Иваныча Излера, могу сказать: знаю людей, понимаю жизнь, а не стыжусь признаваться: перед Вуколом Пантелеичем -- пас, хоть молоко на губах у него почти что не обсохло. Палата ума!
Полянский. Очень рад, Прохор Маркелыч, что вы так довольны вашим нареченным зятем. Но избавьте себя и его от напрасного беспокойства.
Востронюхов. Почему же знать, что напрасного, Аркадий Тимофеевич?
Полянский. Как же не напрасного, когда я завтра уезжаю? Не могу быть ничем полезен ни вам, ни ему. Вероятно, вы хотите, чтобы я доставил ему протекцию по службе? Мог бы, если б у меня оставалось время присмотреться к нему. Но рекомендовать человека, которого не узнал хорошо -- это не в моих правилах.
Востронюхов. Это я понимаю, Аркадий Тимофеевич. И смею сказать, что не то было в моих мыслях. Когда такой человек, как Вукол Пантелеич, поставлен на ноги, дана ему хоть маленькая должность, заботы о нем нечего иметь: сам пойдет, без протекции все приобретет своим собственным достоинством в глазах начальства.